Перед нами простиралась настоящая пустыня… Почти. На самом деле место это было довольно странное. Песок действительно был прямо как в пустыни, и в то же время сама земля была необычайно ровной; здесь не было гор, расщелин, впадин — безымянный континент не знал ровным счетом никаких неровностей ландшафта.
Вернее, прежде безымянный.
Натаниэль — другой — почти сразу потребовал назвать его «Тиберий».
Мой Натаниэль, который к этому времени стал проявлять первые признаки собственного пробуждения, которые выражались в некоторых повадках моего тела и случайных мыслях, которые мелькали в моём сердце, настаивал на «Фердинандии»; спор вполне мог закончиться дуэлью на пистолетах, если бы я не предложить разрешить его потом, по завершению нашей миссии.
И так на смену морю пришли песчаные просторы. Вскоре морская черта исчезла за горизонтом, и всюду, куда ни глянь, стали простираться только безграничные выцветшие дюны.
Погода была… Терпимой. Температура воздуха казалась весенней, и даже яркое солнце было не особенно палящим. Впрочем, тащить лодки всё равно было тяжко — несколько раз я даже брал на себя эту обязанность, чтобы поднять моральный дух команды и немного сбросить лишний вес, но спустя пару километров все мои мышцы пробирала болезненная ломка.
Только вереницы следов за нашими спинами и звёзды над головой говорили о том, что мы неумолимо приближаемся к нашей цели.
…Если она вообще существует. С недавних пор внутри меня стали зарождаться определённые сомнения. До сих пор единственным аргументом в пользу «Теории Двери» было совпадения примерного местоположения, где её выбросили, и Сердцем Семи Морей. Но что если те записи были поддельными? Если кто-то решил разыграть забавную шутку? Если нечто иное было источником великого потопа? Было по меньшей мере странно, что в самом сердце последнего мы обнаружили песчаный материк.
И даже если это действительно была та самая дверь — что дальше?
Этот вопрос давил на наши плечи едва ли не сильнее, чем груз, который мы тащили за нашими спинами.
Чем синее небо высоко над головой…
Сама пустыня тоже была не особенно приветливой. Мы всё ещё находились в точке наибольшей нестабильности мироздания; впервые мы вспомнили об этом, когда посреди ночи сгустился серый туман, из которого стали раздаваться ужасающие крики. Матросы до самого рассвета несли караул с ружьями наперевес, а потом, сонные, снова потащили лодки.
И мы тащили. Когда в небе сияло солнце, когда на нём загорались звёзды, с полным желудком, с пустым желудком, весёлые, печальные, растерянные, уверенные, рассудительные, безумные и предельно одинокие здесь, в самом сердце и в то же время за пределами известного мира; мы неумолимо продвигались вперёд, и мы…
Пришли.
Пришли.
Это случилось внезапно. И скучно. Каждую ночь я проверял наше местоположение с помощью секстанта, после чего отмечал его на карте. Мои метки представляли собой вереницу чёрных крестиков, которые неумолимо подбирались к красному кружочку — сердцу.
Я всегда был терпеливым человеком, и в то же время невольно считал каждый метр, который приближал нас к нашей цели; когда же мы прибыли на место, там ничего не было. Сплошная пустыня.
Самое неприятное было в том, что, если бы здесь действительно что-то было, мы определённо заметили бы это на приличном расстоянии, учитывая совершенную плоскость окружающего ландшафта.
Мы ничего не нашли даже когда сократили примерный радиус искомой точки до нескольких сотен метров.
Неужели наша экспедиция провалились?
Неужели все теории были ошибочными, и легенда про таинственную дверь представляла собой не более чем забавную (теперь уже не очень) байку?
Я покосился на своих матросов. Пустые глаза на их бледных и обветренных лицах смотрели прямо на меня.
Я помялся, задумался и наконец…
— Будем копать, — сказал Натаниэль.
Я посмотрел на его грузную фигуру.
— Будем копать, — повторил Натаниэль Тибериус Фердинанд, вышел вперёд, сбросил песок, который лежал у него на плечах, и топнул. — Тут.
Все молчали.
— Франц, тебе ведь приходилось рыть колодцы, так? — спросил Натаниэль.
— Да, капитан… — ответил сутулый молодой человек.
— Ум, — повторила его копия.
— Хорошо. Будете руководить работой. Чего стоим? Доставайте лопаты, поднимайте палатки — за работу, живо! — махнул Натаниэль, и сразу несколько человек вздрогнули и стали приниматься за работу.
— Согласны с моим решением, капитан? — спросил меня Натаниэль.
— … Согласен. За работу, — сказал я и невольно хмыкнул.
Мне вдруг вспомнился образ, который предстал передо мной, когда я впервые читал журнал Натаниэля; тогда последний был простым мальчишкой, которого едва не вздёрнула его собственная команда. Я бы хотел сказать, что с тех пор он совершенно изменился, но… нет. И не потому, что передо мной была его копия, хотя мой, настоящий Натаниэля, судя по тому, как трепетало его сердце, намеревался сказать то же самое; Натаниэль не изменился. Просто избавился от всего дурного и оставил только хорошее, что было в его характере.
И это сделало его прекрасным капитаном.
