После станции Бологое Чекалов на полном ходу соскочил с поезда. У него не было денег, — последние истратил на билет. Вещи оставил в подарок своим преследователям.
Сотни верст до Питера Николай шел пешком, впроголодь, прячась в лесах.
В столице его ждали паспорт на другое имя и партийная путевка в город Екатеринодар.
Там его и застала революция. Чекалова выбрали товарищем председателя Екатеринодарского совета.
Но неудержимо тянуло Николая в самый кипяток революции, в Питер, в родимый край, на Ладогу.
Он написал письмо в Петроградский комитет. Вместо ответа получил вызов — прибыть немедля.
— Вот я и приехал, мама, — закончил свой рассказ Николай.
У Елены Ивановны дрожали руки. Она расплескала чай, налитый в оловянную кружку.
— Значит, домой? — спрашивала мать. — На завод? Услышал господь мою молитву.
Она не сказала Николаю, что молилась о возвращении блудного сына…
В Шлиссельбург Чекалов прибыл по заданию Петроградского комитета. В комитете его предупреждали, да он и сам знал, что обстановка сложная. Он шел не на легкое дело.
На заводе к приезду Чекалова отнеслись по-разному. Эсеры и меньшевики всполошились. Держались в подчеркнутом отдалении. Зато большевики встретили Николая дружески. Они помнили его по дореволюционной маевке, не сомневались в его взглядах. Для всех рабочих было очень важно, что Чекаленок — свой человек, сын местного рабочего, коренной шлиссельбуржец. Уж он-то понимает, что к чему.
С первых дней возвращения Николай заботливо объединял заводских большевиков. Чуть не каждый день он давал бой политическим противникам.
Рабочие любили ходить на собрания, где выступал Чекалов.
В штабе Красной гвардии, в заводской директорской коллегии становилось все больше друзей и единомышленников Чекалова. Сам же он никем не командовал и ничем не управлял.
Но когда его выбрали в Шлиссельбургский уездный совет рабочих и солдатских депутатов, и там всеми поданными голосами — председателем совета, Николай от этого поста не отказался.
«Да не честолюбив ли он?» — подумал Жук, приглядываясь к юноше. Но жизнь начисто отмела этот вопрос.
Чекалов принял власть как великий труд. Он теперь реже бывал на заводе, чаще — в Шлиссельбурге. Да и там, в старом доме земской управы, где теперь находился совет, его вернее всего можно было застать ночью. Днем он носился по уезду, верхом или в тряской двуколке.
Николай бывал повсюду. Не заглядывал только в мезонин, где жил председатель ревкома. Чекалов и Жук виделись на заводе. Беседы у них были неизменно деловые и дружелюбные. Но Иустину казалось, что Николай помнит обиду того разговора.
Жук винил себя в том, что безотчетно и бесцельно положил грань между собой и посланцем Петроградского комитета. А раз так, то Иустин сам и должен устранить эту грань.
Муся и Николай скромно справили свадьбу. Но в своей семье не замкнулись.
Неизвестно, каким путем парни и девушки узнавали, что именно в этот вечер Николай будет дома. И в комнатенку набивалось очень много друзей и приятелей.
От хозяев ничего не требовалось. Каждый занимался тем, что ему интересно. Тут и спорили, и плясали, и распевали песни.
Вишняков и Зося обычно возились у граммофона. Это важное приобретение было сделано недавно Еленой Ивановной. Она выменяла его у приезжих из города на свою шубейку.
Сын, узнав о такой мене, очень расстроился, побежал искать владельцев граммофона, да они уж уехали.
— Зачем ты это сделала? — спрашивал Николай с укором. — Ведь у тебя нет ничего теплого, и я не могу тебе сейчас купить другую шубейку.
Елена Ивановна оправдывалась:
— А я-то хотела тебя с Мусенькой порадовать. Ведь скучно вам, а это музыка.
Слово «музыка» произнесла она уважительно, по слогам. Слово это и раскрыло Николаю, что мать приобрела граммофон немножко и для себя.
В рабочей семье никогда не покупали ничего, что не составляло прямую необходимость, ничего, что нельзя съесть или износить. Мало ли это значило: сейчас, впервые во всю свою жизнь, мать притащила в хату «музыку».
Елена Ивановна очень гордилась граммофоном и сожалела, что сын не оценил его.
— Ты не думай, Коленька, у меня еще отцов ватник есть, — говорила она. — Да и весна идет, ни к чему мне шуба. А ты лучше послушай-ка…
Пластинки были старые, иголки сношенные. Летевшая из трубы мелодия или разговор перебивались долгим шипением. Мать улыбалась зачарованно.
«Музыку» она доверяла только Вишнякову. Он уж сам пристроил себе в помощницы Зосю.
В этот вечер Иван и Зося поставили на уплывающий из-под пальцев диск трубную «Смену караулов», потом — зычно хохочущих комиков «Бим-Бом».
Непонятно было, чему смеются «Бим-Бом», но все, обступившие граммофон, тоже смеялись.
В самый разгар веселья в хату вошел председатель ревкома. Его появление было настолько неожиданным, что Вишняков быстро остановил пластинку, вытянулся, одернул гимнастерку под поясом.
В комнате сразу стало тесно. Большой, неуклюжий Иустин сердито посмотрел на столяра, пробормотал:
— Да что вы, играйте. Я на минутку, — и потопал прямиком к Николаю.
