Чекалов в шинели, накинутой поверх косоворотки, подстругивал топорище. Ловко набил на него топор и улыбнулся Жуку, ничуть не удивляясь его приходу.
— Здравствуй, Иустин Петрович, — сказал Николай, — садись, послушай музыку. А я пойду дров наколю.
Жук отправился с ним. Сел на порожек сарая, посматривая, как председатель совета управляется с поленьями.
Потом взял у него топор и поплевал на руки.
— Отдохни трохи, я поработаю.
С первого маха Иустин так вогнал лезвие в колоду, что с трудом вырвал его.
— Сильный ты человек, Иустин Петрович, а удар все же надо соразмерять.
Жук будто не слышал этих слов, сказанных Чекаловым, замахал топором.
Кололи они долго. Вместе и поленницу уложили. Николай объяснил:
— Дрова — на неделю, чтоб старушка моя не замерзла. Я, знаешь, из Шлиссельбурга приехал дров наколоть.
В комнату вернулись разгоряченные работой. Присутствие Иустина теперь никого не смущало. Он не чувствовал обидного отчуждающего внимания к себе.
Елена Ивановна подала сыну и гостю кипяток в кружках.
— С устатку выпейте.
Председатель ревкома понял, что никаких объяснений у него с Чекаловым не будет, просто объяснения не нужны.
Жук смотрел на веселящуюся молодежь. Маленькая девушка с русыми косицами «дробила» каблучками. Кругом кричали, хлопали в ладоши. Она кружилась все быстрей, и ножки в стоптанных черных башмачках выстукивали звонко. Вся она светилась радостью.
Иустину было тоскливо. Он чувствовал себя чуть ли не стариком среди этих развеселых парней и девушек.
Да, десятилетие в крепости обошлось недешево. Что-то из его жизни ушло и не вернется.
За это десятилетие в мир, в революцию шагнуло новое поколение. По справедливости, ладное поколение.
«Так нечего тебе туманиться, Иустин, — сказал он себе, — значит, не напрасны были и крепость, и бессчетные страдания твои».
Председатель ревкома крепко растер виски. И невольно попятился.
Прямо перед ним стояла крохотная девушка и, поглядывая лукавыми зеленоватыми глазами, церемонно кланялась ему. Десятки рук дружески подталкивали Иустина.
— Нет, нет, — басил он, не на шутку перепуганный, — я и танцевать-то разучился.
Елена Ивановна подошла, шепнула:
— По нашему обычаю, Иустин Петрович, отказывать кругу нельзя.
И вот уже Жук смешно переваливается с ноги на ногу посреди танцующих, а маленькая, светлая девушка плывет рядом, помахивая платочком, и зовет, и дразнит.
Парни все ладони отбили, кричат:
— Зосенька! Зосенька!
Жук подхватил ее, закружил, отрывая от земли. Ему весело, он смеется. Но смех у него отрывистый, резкий, клокочущий. Иустин слышит его и думает: «Ничего, надо научиться и танцевать и смеяться! Многому надо учиться заново».
Потом, когда пляска кончилась, Жук услышал, как в углу комнаты Вишняков спрашивал у Зоси:
— А кто говорил, что он страшенный?
Девушка отвечала:
— Я испугалась, что борода у него такая черная и лохматая. Он бороду сбрил и стал вовсе не страшенный…
Председатель ревкома без вина охмелел. Все плыло у него перед глазами.
— Коля, — сказал он, сжимая руку Чекалова и ничуть не смущаясь, что называет его так же, как и все в этой комнате, — Коля, выйдем на улицу, на холодок.
Небо над Ладогой вызвездило. Над полями сизой грядой клубился туман.
— Ну, теперь снега поползут, — заметил Чекалов.
Жук не видел ни озера, ни звезд, ни полей.
— Вот как оно получается, — произнес он, надвигаясь на Николая. — Непонятно мне.
Еще вчера он ни за что не признался бы в таком. А сейчас говорил, как будто в нем запруду прорвало.
Многое непонятно Жуку. На какой шлях сворачивает революция? Кто в Питере правит в советах? И, наконец, как разобраться, где враг, где друг?
Чекалов объяснял подробно и долго. Закончил тем, что сам задал вопрос:
— Ты в Петрограде давно не был?
— Да с тех пор, как гнали меня в кандалах через город из пересыльной тюрьмы в Шлиссельбургскую крепость, — усмехнулся Жук. — С тех пор и не бывал.
— Поезжай, — твердо сказал Чекалов. — Поезжай, все своими глазами посмотри.
— Так я ж в Питере никого не знаю.
— Ты иди прямиком на Петроградскую сторону, во дворец Кшесинской.
— Кто она, эта Кшесинская?
— Балерина, солистка императорских театров.
— Мне-то какое до нее дело?
— А там увидишь.
В Петрограде стояла оттепель. Снег на улицах почернел. Блестели талые сосульки, свисавшие с крыш. В водосточных трубах грохотал слежавшийся за зиму лед и рассыпался на тротуарах крутой кашицей.
Жуку было жарко в полушубке и папахе. Он расстегнул крючки и шагал среди толпы, выспрашивая дорогу на Петроградскую сторону.
Город казался Иустину незнакомым взгляду и знакомым сердцу. Впервые видел он многолюдье его улиц, дворцы на набережных, широкую, ломающую лед Неву, — зажатая в красновато-серый гранит, она была совсем не такою, как среди пологих заснеженных берегов возле Шлиссельбурга.
К великому городу на Неве вот уже несколько месяцев были обращены мысли Иустина. Что происходит в Петрограде? Что скажут, что сделают питерские рабочие? Об этом думалось постоянно.
