— Знаете ли вы, что это одеяние Флоры, Психеи, Одилии? Им рукоплескали Париж, Женева, Монте-Карло! Знаете ли вы о том? Варвары! Сегодня же обо всем будет сообщено господину Керенскому. Вы ответите перед судом за присвоение этого дворца!..
Кшесинская вместе с поверенным вышла. За окном простучал отъезжающий экипаж. Матрос опустился в кресло, кулаками подпер голову.
— Поверишь, в пот вогнали, проклятые.
Он сказал это Иустину Жуку, который вошел в комнату.
— Вот оглашенные, — продолжал комендант. — А дамочке невдомек, что нельзя нам отсюда уйти. Позиция больно подходящая. Петропавловка рядом, Зимний поблизости, и до Выборгской рукой подать… Стой, а ты откуда?
Матрос уставился в лицо вошедшего.
— Из Шлиссельбурга, — ответил Жук.
— Значит, не ко мне. Пойдем провожу.
Особняк Кшесинской был недавно занят солдатами броневого батальона. На запрос Временного правительства ответили, что дворец находится под воинской охраной. Керенскому понадобилось немного времени, чтобы понять: броневики охраняют вовсе не собственность балерины.
Во втором этаже особняка находились Центральный и Петроградский комитеты партии.
Комендант вместе с Жуком прошел через несколько комнат с затоптанным, забросанным окурками паркетом и сдвинутой с мест мебелью.
Здесь стучали пишущие машинки, грудами лежали листовки и брошюры, на которых еще не высохла типографская краска. То и дело звонили полевые телефоны. Повсюду толпились солдаты в расстегнутых шинелях, рабочие в пальто или кожанках; почти у всех — винтовки.
Двери на балкон, обнесенный чугунной решеткой, были раскрыты настежь. С балкона беседовал с только что подошедшими выборжцами кто-то из партийных работников.
Разговор был деловой и очень важный — об оружии, о своей власти на заводах, о том, что каждый день и каждый час надо быть начеку.
Этот разговор Жуку пришелся по душе, а то, что он ведется несколько громче обычного и в такой обстановке, с балкона, так это же ясно, — сотню человек в комнатенки не втиснешь. Вот и беседуют под открытым небом.
— Подожди тут, — велел комендант и исчез.
Жук оглядел тонконогие стулья, обитые светлым, в цветочках шелком, и сел поближе к двери, на порожек, полузанесенный непрочным весенним снегом.
Шлиссельбуржец сидел и слушал. Снизу, с улицы, выкрикивали вопросы. С балкона отвечали. Иустин ничуть не удивился, что это те самые вопросы, которые волновали его.
Никакого доверия Временному правительству, правительству министров-капиталистов! Никакого доверия меньшевикам и эсерам, окопавшимся в Петроградском совете!
Рабочие переговаривались, стучали прикладами.
Тот, кто беседовал с выборжцами, вернулся с балкона и подошел к Жуку. Узнав, что он председатель шлиссельбургского ревкома, потащил его в соседнюю комнату. Сели к большому овальному столу. На крышке красного дерева стоял жестяной котелок, и с краю горкой был насыпан крупнозернистый табак.
Разговаривали долго, причем Жуку приходилось больше отвечать, чем спрашивать.
С удивительным чувством ясности и решимости Иустин спускался по лестнице особняка. Дело было даже не в словах, которые он здесь услышал. Казалось, сам прокуренный воздух в этих комнатах был насыщен до предела зарядом огромной человеческой энергии. И она передавалась каждому, как ток, от сердца к сердцу.
С комендантом Жук снова столкнулся в мраморном вестибюле.
— Ты куда, на вечер глядя? — спросил матрос. — Ночуй у нас, койка найдется.
— Да нет, я к товарищу, — отказался шлиссельбуржец.
Этим товарищем был Владимир Лихтенштадт, письмо от которого Иустин получил перед самым отъездом в Питер.
Владимир жил в маленькой, заваленной книгами квартире в Рождественской части. Он сам открыл Жуку дверь и, чиркая спичками, повел его через темные комнаты. Света в доме не было.
Марина Львовна вскипятила для гостя чай.
Друзья-шлиссельбуржцы сидели у окна. За стеклами густели сумерки, потом стало совсем темно, потом стало светать. Иустин и Владимир позабыли о времени.
Марина Львовна раза два им напомнила, что пора отдыхать. Затем уж и напоминать перестала.
О многом надо было переговорить бывшим узникам. Жук рассказал о шлиссельбургских новостях, о том, кто уехал из заводского поселка и кто остался, как разросся красногвардейский отряд и какие вопросы приходится решать ревкому.
— Ну, а ты как живешь? — задал вопрос Иустин.
— Заканчиваю свою книгу, — Владимир потянулся к столу и поворошил груду исписанных листков. Выбрал один и прочел в свете забрезжившего утра: — «Без знакомства с Гете-натуралистом нельзя понять Гете-поэта».
Это была книга, начатая в крепости. Теперь Лихтенштадт отделывал последние главы. Работал увлеченно.
Владимир никому не говорил об этом, но его все время не покидала мысль, что он в какой-то степени рассказывает о своем собственном понимании вещности всего существующего, непрестанно развивающегося, движущегося от формы к форме. Да, это была повесть о становлении материалиста.
