Парни и девушки притихли, внимательно слушая. Но тишина длилась недолго. Вскоре на крепостном дворе закружился голосистый, пестрый хоровод. И Жук уже не видел в этом неуважения к памяти погибших. Так надо. Это — жизнь. Но в хороводе ему нечего было делать. Он незаметно отступил в сторону и направился в третий корпус. Посмотрел издали на черные, без стекол, рамы, на заржавленные, скрипучие двери. Не хотелось тревожить то, что уже улеглось в душе.
Все же после короткого раздумья шагнул, пригибаясь, в сводчатый, гулкий коридор. Пахну́ло холодом. Иустин поежился. Он пошел, заглядывая в камеры. В одной на железном столе лежала зачерствелая горбушка хлеба, в другой валялась смятая жестяная миска; на полу лежала книга, и ветер шевелил ее страницы.
В крайнем каземате Жук задержался. Это его каземат. Здесь он провел тяжкие месяцы первого тюремного одиночества.
Он взглянул наверх, в узкое окошко. Там, на расщепленном переплете, сидел воробей и скособочась смотрел на неожиданного посетителя. Иустин подмигнул ему и начал сгребать в кучу валявшееся на полу тряпье. Показалось мало, притащил еще из коридора.
Иустин шагами измерил расстояние от двери и разжег на полу костер. Воробей негодующе зачирикал и замахал крыльями.
Дверь скрипнула. Прозвучал голос, показавшийся необыкновенно громким в тесно сдвинутых, каменных стенах:
— Вот вы где!
Жук выпрямился и увидел Зосю. Она стояла на пороге, не решаясь войти в камеру.
— Что это? — спросила Зося. — Зачем костер?
— Сейчас, сейчас поймете, — поспешил объяснить Иустин.
Ему было неловко, что его застали за этим занятием. Лицо у него в копоти, — он слишком близко нагнулся, чтобы раздуть пламя.
Жук сдвинул в сторону тлеющее тряпье, и начал рыться коротким прутом в почерневшем, размягченном асфальте.
Бывший каторжанин кинул на ладонь горячий комочек, обжигаясь, побросал его, чтобы остудить. Потом стал разламывать комочек. Из темной массы глянул медный кружок с тремя коронами над львиной головой.
— Монета! — вскрикнула Зося. — Откуда здесь монета? И смотрите, какая острая!
Девушка попробовала пальцем заточенный, как лезвие, край медного кружочка.
— Откуда здесь эта старая монета? — настойчиво спрашивала Зося.
С внезапным чувством доверия Иустин рассказал ей о том, что случилось десять лет назад на каторжном острове, о первомайской демонстрации заключенных, о том, как им угрожала порка и как он превратил старинную монету в «перо», чтобы зарезать себя.
Девушка тихонько охнула. Зрачки ее почернели. Бойкую, говорливую Зосю не узнать.
— Я первый раз в жизни вижу настоящего революционера и героя, — прошептала она.
— Это вы напрасно так думаете обо мне, Софья Петровна, — проговорил Жук.
Зося ничем не выдала своей радости, что этот большой, всеми уважаемый человек назвал ее почтительно, «по-взрослому». Только совсем, совсем незаметно чуть поднялась на цыпочки, чтобы казаться повыше. Но и на цыпочках она не могла бы прикоснуться головой к плечу Иустина.
— Никакой я не герой, — как будто даже сожалея, сказал он, — но если хотите, могу назвать вам действительно таких героев, что перед ними хочется шапку снять.
И он рассказал ей о Борисе Жадановском, о Федоре Петрове, о Владимире Лихтенштадте, о народовольцах во главе с Николаем Морозовым, о всех тех, кого в истории назовут славным именем шлиссельбуржцев.
— Какие смелые, какие гордые, — шептала девушка. — Хоть бы чуточку походить на них.
Иустин рассматривал медяшку с тремя коронами. Сколько поколений сменилось, прежде чем этот крохотный кружочек впервые попал в его руки? Наверно, не меньше пяти. Пять раз человечество дряхлело и обновлялось и молодые принимали от стариков мечту и завет. Бессчетной чередой сменялись весны и зимы. Пылали пожары над невским островком, звенели мечи, рвались ядра, и цепи звенели.
Кто держал в руках этот маленький кусочек меди? Отважный новгородский землепроходец, заморский гость, удалой купец или воин-иноземец?
Если бы медь могла говорить…
Иустин сунул монету в карман. Зося крошила хлеб, подманивая воробья. Птица опасливо прыгала бочком. Схватит крошку — и вспорхнет на перекладину окна.
Предревкома услышал громкие голоса. Он вышел с Зосей на мощеную площадь перед церковью. К нему подбежали сразу несколько человек.
— Там, на косе, кто-то кличет вас.
Жук побежал на Головинский бастион, который, выдаваясь далеко вперед, был ближе к бровке Новоладожского канала.
На узкой, с двух сторон омываемой водою полосе земли стоял посланный от Чекалова и кричал в судовой, блестевший на солнце рупор:
— Приехал! В Петроград приехал Ленин!
— Повтори! — прокричал Жук.
Слова относило ветром. Они долетали, едва слышные:
— В Петроград… приехал… Ленин!
Жук помахал обеими руками в знак того, что добрая весть принята. Он повернулся к обступившим его и сказал:
— Запомните третье апреля. В этот день из эмиграции возвратился на родину вождь революции Владимир Ильич Ленин. Теперь нам ничто не страшно!
На плоской земляной насыпи бастиона долго еще стояли люди и смотрели на быструю голубовато-серую Неву.
