У дома с башней собралось все население баронской мызы и деревни Щеглово. Шумели, переругивались, спорили.
Все стихло, когда на крыльцо, шагая по прогибающимся ступеням, поднялся предревкома. Он снял шапку и положил ее на перила. Заговорил, медленно подбирая слова:
— По решению Шлиссельбургского уездного совета мыза Медэм, как нажитая грабительской эксплуатацией крестьянства, объявляется народным достоянием.
Сотни людей шевельнулись и снова затихли.
Произнеся эту фразу, Жук сделал паузу, чтобы дать людям оценить всю важность постановления совдепа. Потом заговорил шутливо и просто:
— Тут один землячок в амбаре схватил мешок с семенным зерном и заявил, дескать, мешок мой, потому что я и есть народ.
В толпе захохотали. Кто-то выкрикнул:
— А то как же?
— А так! — громыхнул бас председателя ревкома. — Народ не я, а мы! И надо с самого начала приучаться говорить не «мое», а «наше»… По-нашему, по-рабочему, выходит так.
Теперь в голосе Жука от гнева и следа не осталось. Он убеждал, и видно было, как страстно он желает, чтобы люди поняли его и думали так же, как он.
Его слушателям, всю свою жизнь проработавшим на земле, казалось: этот высокий и ладный рабочий утверждает истины необыкновенно новые, от них дыхание спирает в груди. Сам же он знал, что говорит о том, что по-настоящему понял и оценил в годы крепостного заточения.
— Все сокровища на земле принадлежат тем, кто создал их своим трудом: рабочим, крестьянам, мне, тебе, всем вам. — Коротким пальцем с широким, крепким ногтем Иустин тыкал в толпу. — Шлиссельбургский завод — ваш сосед. Мы нынче там сами хозяйствуем. Но ведь не тащим станки по домам… В ваших руках настоящее сокровище — вот это поместье. Вы его создали, оно ваше. Но растащить его по зернышку — все равно что по ветру развеять…
— Он правду говорит! — закричали люди, обступившие Жука. — Правильно! Хозяйствовать надо так, чтобы народу польза! Нам старшо́го надо, голову, своего управляющего!
— Вот он, ваш новый управляющий, — Иустин подтолкнул вперед Ивана Смолякова, — рабочий, красногвардеец, коренной мужик. В Шлиссельбургской крепости не один год отсидел. В девятьсот пятом он в своем селе с барином круто потолковал, да не ко времени тот разговор случился… Ну как, подойдет вам такой управляющий?
Смоляков мял шапку в руках.
— Поглядим, какой он хозяин, — загудели щегловцы, — ежели дела не смыслит, прогоним!
Начало смеркаться. Уже и ли́ца трудно разглядеть. Только голоса рознятся — сиповатые или звонкие, уверенные или несмелые, а то вдруг тоненький бабий выкрик вымахнет над общим говором.
Именно бабий голос и спросил зловеще:
— А ежели барон Медэм вернутся?
Мужской голос поддержал:
— Да еще и с солдатами. В пятом году такие примеры были.
— Эка, тоже; — слова председателя ревкома звучали уверенно, — сейчас ведь не пятый, семнадцатый!
Вызвездило. Сходка все еще длилась. Затеплились огоньки самокрутных «козьих ножек». Нанесло крепкий дымок. Шумят щегловские. О многом поговорить надо. Как жить? Как хозяевать? Надежды. Тревоги. Опасения.
Вот ведь какой день миновал. Все — внове. Все — в первый раз.
Сотня вернулась в заводской поселок.
С той поры «кукушка» ежевечерне привозила бидоны, наполненные молоком. Его раздавали многодетным семьям.
Иван Смоляков на пузатой, неповоротливой лошаденке каждый день объезжал поля, луга, лесные дачи. Работы в хозяйстве шли без остановки, своей чередой, будто здесь никакого Медэма и не бывало.
Иван вместе с щегловскими мужиками готовился сеять. С тем же паровозом, что доставлял с мызы молоко, он прислал на завод плуги и лемеха — починить, поточить.
В корявых строках записки, переданной в ревком машинистом, Смоляков писал, что с ремонтом надо спешить: земля после холодов вскорости «отойдет», и тогда начнется страда.
Но страда для Смолякова так и не началась. Хозяйствовал он недолго.
Однажды ночью Жука подняли с койки неистовым стуком в дверь. Стучали так, что казалось, вот-вот петли сорвут.
Иустин откинул крючок и отшатнулся. К ногам его упал окровавленный, задыхающийся человек. Иустин поднял его и узнал одного из баронских работников.
Он облизнул сухие губы и, теряя дыхание, прохрипел:
— Смолякова убивают… Казаки Временного…
Жук побежал в котельную. Среди ночи протяжно взревел заводской гудок.
Красногвардейцы, на ходу затягивая ремни, заряжая винтовки, сбегались к Народному дому.
Предревкома на руках вынес на крыльцо тяжело раненного вестника. У него было навылет прострелено легкое. Он отплевывал кровь, набегавшую в рот. Смог только сказать, что на Щеглово напали казаки, посланные Временным правительством.
Жук велел командирам готовить отряд к походу и продвигаться на Щеглово всеми путями — узкоколейкой, по шоссе, лесными тропами. Головному взводу приказал седлать коней и вместе с ним помчался к мызе.
Занималось утро. Потные кони, звеня закиданными пеной удилами, ворвались в Щеглово. Одолевая рвы и изгороди, взвод подлетел к двухэтажному белому дому в парке.
Дом оказался пустым — не было ни офицерского госпиталя, ни хромоногой сестры.
