Он замечает, что все смотрят на боковую дверь, ведущую к скамьям президиума. Там стоит человек, невысокий, плотный. У него крупная голова, весело прищуренные глаза, от улыбки стали приметнее скулы.
— Ленин!
Иустин невольно выкрикнул это имя. Сразу смутился, — хорошо ли кричать во всю глотку? Но по огромному залу точно обвал катится. Рокочет одно это слово:
— Ленин! Ленин!
Должно быть, Владимир Ильич давно уже стоял в дверях и слушал выступавших. Он легкой, свободной походкой пошел к трибуне. Жук видел Ленина совсем близко, видел его потертый костюм, аккуратным узлом повязанный галстук в горошину, видел рыжеватую щетинку на щеках.
И то, что он замечал все эти мелочи, такие обыденные, подтверждало явность происходящего, — вот он, Ильич, живой, рядом! И они же, мелочи эти, отчего-то удивительно приближали Ильича, делали его совсем простым и родным.
— Ленин! Ленин! — перекатывалось по рядам.
Владимир Ильич, положив руки на край трибуны, смотрел в гремящий, рукоплещущий зал. Поднял руку. Нет, не хотят утихомириться. Смеется. Ждет.
Так и не дождался тишины, заговорил. И тогда все сразу умолкли, боясь не расслышать.
Выражение лица Ленина переменилось. Он уже не улыбался.
Он говорил о только что предложенной резолюции:
— Ведь это же полное забвение классовой позиции!
Владимир Ильич мягко произносил некоторые согласные, получалось впечатление, что он картавит. Говорил он быстро, но слова, на которые хотел обратить внимание, повторял дважды.
— Что это значит — контроль промышленности «государственной властью» при участии широких слоев демократии? Очень расплывчатая форма контроля!
Ленин делает паузу и, чуть наклонив голову, как бы прислушивается к сказанному.
Сходятся брови над посуровевшими глазами. Вскинута рука с крепко сжатым кулаком.
— Хищническое хозяйничанье капиталистов довело Россию до полного экономического и промышленного краха!
Шевелятся губы. В глазах — недобрая ирония.
— Теперь все много говорят о контроле, даже люди, которые раньше при слове «контроль» готовы были кричать «караул», теперь признают, что контроль необходим.
Лицо Ильича снова светлеет, и, отражая его улыбку, улыбаются сотни комитетчиков. Ленин обращается к ним:
— Чтобы контроль осуществлялся, он должен быть рабочим контролем. Добивайтесь, товарищи рабочие, действительного контроля!
Все, сказанное Лениным, так несомненно. Иустину представляется, что это его собственные мысли, — уж не подслушал ли их Ильич каким-то чудом?
Наверное, это чувство радостного удивления переживают сейчас все. Комитетчики обступили трибуну. Ленину приходится идти к скамьям президиума через узкий, живой, рукоплещущий коридор.
Иустин Жук не заметил, как вдруг оказался на трибуне. Это товарищи-шлиссельбуржцы подтолкнули его. Вот он видит: один из них что-то шепчет председателю.
Страшновато Иустину. Как он будет говорить после Ленина и при нем? Жук пробует отступить. Но вокруг плотная толпа. Сотни глаз смотрят вопросительно: чего, дескать, забрался на трибуну этот парень, ростом с коломенскую версту?
Но председатель звонит в колокольчик и объявляет:
— Слово имеет рабочий Шлиссельбургского завода, товарищ Жук.
После паузы добавил:
— На заводе его зовут «красным директором».
Тут Иустин замечает, что Ленин внимательно смотрит на него и даже ладонь приставил к уху, приготовился слушать. Но, как на беду, все мало-мальски подходящие слова начисто исчезли из памяти Жука.
А Ленин весь подался к нему, головой кивает: дескать, не робей.
— Дорогой Владимир Ильич, — произнес наконец Жук и подумал: «Почему же я обращаюсь к нему, надо ко всем». Но он уже не может отвести глаз от чуть скуластого такого родного лица. — Дорогой Владимир Ильич. У нас в Шлиссельбурге произошел такой случай.
И он рассказал Ильичу про то, как рабочие выгнали с завода управляющего, рассказал про барона Медэм, его мызу и гибель Смолякова.
Владимир Ильич кивал головой, словно все это уже известно ему и он предвидел, что так будет…
Закончив речь, Иустин не пошел на свое место в дальнем ряду. Он вместе со многими уселся на ступени, отделявшие президиум от зала.
Выступали еще комитетчики. Все — в поддержку Ильича.
Иустин взволнованно думал о том, как вернется в Шлиссельбург и расскажет, что видел Ленина.
Веками существовал уездный городок на берегу озера. Веками устраивался его тихий быт. Представлялось, отсюда до столицы на быстром коне хоть месяц скачи, не доскачешь.
Вдруг дрогнула болотная тишь. Ярая волна всколыхнула ее, открыла темные глубины. Забурлил городок. И оказалось, что он с Петроградом совсем рядышком, рукой подать. Словно раздвинулись стены в Шлиссельбурге. Жизнь из тесных домов выхлестнула на улицы. И дыхание захватило у людей от свежего ветра, от злой и веселой бури.
Здесь теперь каждый день начинают мыслью: «Что в Питере? Не нужна ли наша подмога?»
В Народном доме, в комнате-боковушке, до позднего ночного часа трудилась Зося со своими подругами. Приходила сюда и Мария Дмитриевна посмотреть работу; похвалит — радуются, пожурит — печалятся. Ей доверяют: она старше.
