Пожаловали гости, нежданные, непрошеные. Прибыли на Ладогу сам председатель Петроградского совета, меньшевик Чхеидзе и недавно назначенный министром труда Скобелев. Прибыли и пожелали говорить с народом. Но они наверняка отказались бы от своего намерения, если бы им стало известно, что рабочие собираются на самой большой площади поселка, неподалеку от свежей могилы Смолякова.
Гудит голосами площадь, как озеро в непогоду. Людскими волнами бьется о помост, наскоро сколоченный для митинга. На помосте — два человека, один с густыми черными бровями, в легком пальто-крылатке, другой — в полувоенном френче, барственно осанистый.
Николай Чекалов поднялся на ступени, объявил, кто будет говорить, и вернулся к товарищам, к Жуку, окруженному красногвардейцами.
Скобелева на заводе и в городе знали мало. Зато Чхеидзе был хорошо известен: это он в феврале прислал телеграмму с требованием заключенных из крепости не выпускать.
Первым говорил министр, — что-то о верности родине и Временному правительству. Слова эти никого не тронули. Всем было ясно, что у рабочих и господина министра родины разные.
Потом выступил Чхеидзе. Затихшая было площадь вдруг забурлила, тяжелым валом хлынула на помост. Чхеидзе, бледный и злой, кричал в лицо наседавшим рабочим о том, что щегловское поместье необходимо в полной сохранности возвратить Медэму, что власти не допустят самоуправства, что, если понадобится, в Шлиссельбург пришлют войска.
Мастеровой, с морщинистым смуглым лицом, схватил Чхеидзе за крылатку и повернул лицом к земляному холму, засыпанному еще не увядшими полевыми цветами.
— Ты смотри, нет, ты смотри на эту могилу, убийца! — кричал мастеровой.
Сотни голосов грозно повторили одно это слово:
— Убийцы! Убийцы!
Затем вдруг помост опустел. Чхеидзе и Скобелева стащили вниз.
Нельзя было терять ни мгновения. Иустин, а за ним и Николай кинулись туда, где наподобие черного флага развевалась крылатка. Они спешили, расталкивали стоявших на пути, размахивали руками, как пловцы на высокой волне.
С трудом пробрались к незадачливым ораторам, заслонили их.
Жук уговаривал разъяренных людей:
— Опомнитесь, товарищи! Нам наше право не кулаками доказывать!
Чекалов прокричал стоявшему ближе Скобелеву:
— Вы видите, что творится. Уходите, и поскорее!..
Тем и закончилась попытка Временного правительства поговорить с шлиссельбургскими рабочими.
Но это было только началом разговора.
Буржуазные газеты Петрограда обрушились на Шлиссельбург. Они объявили о существовании «Шлиссельбургской республики», которая живет по собственным законам, не подчиняясь Временному правительству.
«Вечерка» писала, что в уезде власть захватил революционный комитет. Будто бы этим комитетом посажен в тюрьму богатейший землевладелец, князь Всеволожский, за отказ дать крестьянам семенное зерно. Наложен арест на самые крупные имения, в том числе на мызу, принадлежащую уездному предводителю дворянства Медэму. Здесь «начата организация хозяйства фермы на социалистических началах».
Другая газета напечатала, что во главе шлиссельбургского революционного комитета стоит каторжник Иустин Жук, убивший отца и мать и за то заключенный в крепость.
С газетных страниц не сходили сообщения о событиях в верховье Невы. «Земельный переворот!», «Общественная запашка полей!», «Отказ вести переговоры с представителями Временного правительства!»
В защиту шлиссельбуржцев выступила «Правда». Большевистская газета напечатала обстоятельную статью: «Еще одна неудавшаяся клевета».
«Правда» писала, что в Шлиссельбурге, в самом городе и на заводе, созданы Советы рабочих депутатов. Исполнительный комитет «является организующим центром уезда». В двух волостях крестьяне признали землю общественной собственностью и засевают ее коллективно.
«Во всем организационном строительстве, — сообщалось далее, — принимают участие политические освобожденные, бывшие шлиссельбуржцы».
«Правда» давала отпор буржуазным газетам, травящим «шлиссельбургских крестьян и рабочих, которые проявили ясное сознание классовых интересов».
Правительство Керенского назначило в Шлиссельбург своего постоянного комиссара. Уездный совдеп не принял его…
В круговороте событий Иустина Жука меньше всего волновала клевета, этот ком грязи, брошенный в него.
Совесть подсказывала ему: то, что сделано в Щеглове, — правильно.
Все же иногда бередили душу беспокойные вопросы: «По неумению, по неопытности, потому что идем дорогой нехоженой, не ошиблись ли в чем? Не напрасно ли отдали жизнь товарища?»
За всю свою историю Таврический дворец не принимал таких гостей.
В дубовые двери меж толстыми белыми колоннами входили делегаты первой петроградской конференции фабзавкомов…
