Со стороны полустанка послышался паровозный гудок. Это подходили основные силы шлиссельбургского отряда.
Спешенный головной взвод сомкнулся с цепью, шедшей от железной дороги.
Казаки боя не приняли. Многие успели удрать в Петроград. Человек двадцать сдались красногвардейцам. Пленные выходили из изб без оружия, с поднятыми руками. Некоторых вели щегловцы, подталкивая в спину батогами.
Над разоренной мызой слышались мычание, блеяние, ржание. Все стойла и овчарни были раскрыты. Красногвардейцы загоняли в них коров, овец.
Гасили подожженный амбар, где стояла веялка. Черные хлопья кружились в воздухе.
Жук расспрашивал щегловцев. Но прежде чем они успели толком рассказать о случившемся, на дороге показался Вишняков. По тому, как он осадил озверелого, вскинувшегося на дыбы коня, как скатился с седла, по глазам, полным слез, по трясущимся губам Иустин понял: не с добром примчался молодой командир.
— Смолякова нашли, — тихо проговорил Вишняков, не поднимая головы.
Иван Смоляков лежал на скате холма, подле заповедного дуба, окованного железом. Лежал, раскинув руки, лицом вниз, будто ухом прильнул к земле, слушает, что творится на ней. Примятая трава шевелилась, выпрямляясь.
И все вспомнилось Иустину. Вот Иван Смоляков после карцера в Светличной башне, распухший, с синяками на скулах. Вот он в дни голодовки, осунувшийся, с затравленным взглядом. Вспомнилась вся страшная жизнь этого человека. Его бросали в каменный мешок, где дышать нечем. Он выжил. Его избивали до полусмерти. Он не умер. И вот сейчас, когда впервые улыбнулась ему жизнь, когда в руках его была земля, которую он так любил, его убили. Не дали вымерять луга под покос. Не дали вспахать поля. Убили.
Жук подошел к дубу, посмотрел на истоптанную землю, на щепу, отколотую пулями. Сказал, произнося каждое слово с усилием:
— Он дрался, наш товарищ, и, наверно, звал нас…
Щегловцы заговорили все разом. Женщины плакали. Они вытирали слезы концами платков. Одна заголосила, и крик ее взлетел к вершинам деревьев и замер в угрюмом шелесте листвы.
Вот что рассказали щегловцы.
Казаки напали на мызу внезапно. Они объявили, что их прислало Временное правительство с приказом вернуть имение законному владельцу, барону Медэм.
Смоляков, с утра объезжавший выпасы, вернулся в деревню и, ничего не подозревая, на своей клячонке въехал прямо в толпу перед воротами парка. Только тут заметил казацкие пики и повернул обратно.
Казаки кинулись в погоню. Они застрелили под ним лошадь. Смоляков побежал в парк. Видимо, хотел вырваться к лесу, к дороге, ведущей на завод.
Но у дуба его настигли. Несколько парней подбежали к Смолякову, стали рядом. Казаки расстреливали их спокойно, не торопясь. Двое упали, поползли в кустарник. Раненых били нагайками.
По Смолякову не стреляли. Казаки хотели взять его живым. Он один остался у дуба.
Красногвардеец не подпускал близко к себе. Он размахивал стареньким пистолетом и кричал:
— Боитесь, гады? Наши, шлиссельбургские, придут, они покажут вам, дьяволы с лампасами!
Когда последняя пуля из обоймы была выпущена, Смоляков выпрямился, чтобы лучше видеть оттесненных казаками в глубину парка щегловских крестьян. Он крикнул им поверх направленных на него пик:
— Э-эй! Слышите меня? Завтра этих гадов прогонят. Послезавтра начинайте пахоту, не то земля будет глыбиться.
Он стоял, опираясь спиной о ствол дуба. Рубаха была порвана. Грудь поднималась и опускалась. Смоляков скрипнул зубами и перебросил пистолет, схватив его за ствол. Сказал тихо, но все слышали его слова:
— Красная гвардия не сдается!
И пошел вперед. Он шел прямо на казаков. Те отвели пики. Он сделал еще несколько шагов, молотя рукояткой пистолета направо и налево. Казаки отхлынули от красногвардейца, потом подступили, сгрудились над ним. Поднялись и опустились пики.
Щегловцы рассказывали о последних минутах Смолякова и старались не смотреть в глаза шлиссельбуржцев, — не смогли мужики отстоять, уберечь от беды своего управляющего, не смогли.
— Если б у нас хоть плохонькие ружьишки были, — горестно вздохнул крестьянин, тот, который во время спора в амбаре говорил, что он и есть народ…
Убитого привезли в поселок. На похороны собрался весь Шлиссельбург, все заводские рабочие. Ивана Смолякова предали земле не на кладбище, а посреди поселка, на перекрестке улиц, чтобы никогда не забывать о случившемся на мызе Медэм.
Плуги, присланные на завод Смоляковым незадолго до смерти, были вовремя слажены и отосланы в Щеглово. Там в назначенный срок лемеха врезались в землю, выворачивая дерном вниз влажные черные пласты. И в назначенный срок сеятели вышли на борозду.
Только теперь на краю каждого поля стояли прислоненные к деревьям винтовки; были тут и берданки, и трехлинейки, и охотничьи двустволки.
Прошло немного времени, и снова зашумел рабочий Шлиссельбург.
