– Не будите его, пан Казимир, – печально проговорил подошедший корчмарь, – ваш дядя проспит теперь до утра.
– Ты узнал меня?..
– Не так уж сильно вы изменились. Это для шляхтичей вы, переодевшись в богатый кунтуш, стали выглядеть иначе. Да и то, выпей ваш дядя хоть квартой меньше, он бы признал вашу милость. Я ведь говорил, что вам надо взять отдельную комнату.
– Где моя мать?
– Вы не знаете?
– С чего бы я поил это ничтожество!.. Постой, что я должен знать?
– Когда пришли вести о том, что с вами и паном Анжеем приключилось, вашу матушку взяли под стражу. Она всем говорила, что это неправда и вы не могли такого сделать, но ее никто не слушал. Коронный суд, впрочем, не нашел уличающих ее или вас фактов, однако пан Ленцкий велел объявить вас вне закона, а вашу мать – казнить.
– Я не виновен в смерти Анжея, – потрясенно проговорил Корнилий, – он сам вызвался похитить… одного знатного господина… Правда, человек этот оказался слишком уж непрост, и его люди сумели выследить похитителей и отомстили за своего хозяина. Но меня, клянусь богом, там даже не было!
– Кому это интересно, пан Казимир… особенно если знать, что ваш отец таки обвенчался с вашей матушкой, просто страница с записью в церковной книге куда-то исчезла.
– Откуда ты знаешь?
– Ваша матушка была честной и богобоязненной женщиной и не стала бы врать, призывая в свидетели Деву Марию.
– Как умерла моя мать?
– Вы правда хотите это знать?..
Была глубокая темная ночь, когда над сонными Михалками взвились языки пламени, разрывая плотную темень, будто лезвиями ножей. Незадолго до того неведомо откуда взявшиеся конные воины вытащили из дома и служб всех живых, включая батраков, слуг и оставшегося за хозяина пана Ленцкого, а затем, погрузив самое ценное на телеги, подпалили все, что могло гореть. В округе все более ширилась война, набеги, поджоги и пожары случались здесь каждый день, и вскоре мало кто вспоминал о несчастье, постигшем небольшое, в сущности, имение. Разве что иногда потом дивились немногие помнившие эту историю, что неведомые москали или татары, не тронув никого из слуг или батраков, повесили друг против друга пана Станислава Ленцкого и пана Ежи Муха-Михальского. Никто не знал, отчего они не польстились на выкуп, какой можно было получить за шляхтичей, и не угнали никого в полон. Да никому это и не было интересно.
Скрип сапог за дверью резал слух так, что казалось, будто из ушей вот-вот брызнет кровь. Медленно высвободив руку из-под доверчиво посапывающей рядом Лизхен, я протянул руку за пистолетом. Щелчок взводимого курка прозвучал в тиши, словно лопнула одна из пружин мироздания, но девушка не повела и ухом. За дверью тоже не расслышали, очевидно занятые перебранкой. Не представляю себе, как во дворце с такой акустикой предавался молитвенному уединению его бывший владелец – архиепископ Сергий. Что бы ни случилось во дворце – все слышно в спальне, служившей кельей церковному иерарху. Интересно, те звуки, что издаем мы с Лизой, тоже слышны всем? Выскользнув из постели и запахнув халат, я с пистолетом в одной руке и стилетом в другой подхожу к двери. За нею явно кто-то есть, и не один. Прислушавшись, я разбираю перебранку, идущую шепотом:
– Да говорю тебе, немец проклятый, что дело важное!.. Ну чего ты заладил: «Государ спат!» – сам ведаю, что он почивает, но все же знают, что он ни свет ни заря поднимается, а тут дело срочное.
Судя по голосу, это Вельяминов препирается с Фридрихом. Кстати, не так уж громко. Фух, отпустило! Похоже, у меня паранойя.
– Чего надо? – отчетливо произношу я, стараясь, впрочем, не разбудить спящую девушку.
Перебранка шепотом за дверью замолкает на секунду, чтобы продолжиться тут же во весь голос:
– Беда, государь, бунт!
Голос и впрямь Вельяминова, и я, резко отодвинув засов, рывком открываю дверь. В опочивальню буквально вваливаются Никита и все еще пытающийся удержать его старый Фриц.
– Где бунт? В Москве? В Смоленске? Где, говори, чертушка!
– В Тихвине!
– Не понял…
– Чего тут не понять? – удивляется Никита. – Сказано же, в Тихвине!
– Так в Тихвине шведы!
– Ну да, против них и бунтуют.
– И что, потерпеть это никак не могло?
– Государь, – вздыхает с видом христианского мученика перед голодными львами Вельяминов, – ты же к брату своему королю Густаву Адольфу на переговоры собираешься?
– Собираюсь, а при чем тут переговоры?
– А при том, что там горожане шведских солдат с офицерами побили и чиновника королевского на осине вздернули! И как к этому король отнесется, особенно если узнает, что они при этом кричали, мол, на Руси свой природный государь есть и другого не нать? А если потребует, чтобы ему зачинщиков выдали?
– А вот хрен ему по всей королевской морде!
– А он нам с Новгородом так же!
– Да уж, проблема. Только послушай, мы ведь в дорогу, дай бог, только завтра собирались, да ехать будем недели две, а то и больше. Придумаем, поди, чего дорогой.
