– Это она попросила мне напомнить об этом? Ладно-ладно, я не сержусь… Да, я действительно обещал, что у нее будет свой дом. Кстати, если ты будешь умной девочкой, у тебя будет дом не хуже. Но теперь мне пора, а ты не скучай.
Выходя из покоев, натыкаюсь на свой «малый двор». Так за глаза называют приближенных, с которыми у меня особенно доверительные отношения. Попасть в этот круг нелегко, и потому он очень тесен. К тому же большинство сейчас отсутствуют. Рюмин в посольстве, Михальский рыщет по Литве, улаживая какие-то свои дела. Боярин Никита Иванович Романов, единственный из русской аристократии, кому я хоть немного доверяю, сидит в Москве на хозяйстве. Официально он лишь первый судья в Разбойном приказе, но на самом деле держит все нити в руках. Так что со мной сейчас только Никита Вельяминов, Анисим Пушкарев и мой верный Лелик – фон Гершов.
– Рассказывайте, – говорю я своим соратникам, кивнув в ответ на почтительные поклоны, – что еще новенького, кроме восстания в Тихвине?
– Да чего рассказывать, царь-батюшка, – охотно откликается Анисим, – все хорошо покуда, вот только…
– Что «только»?
– Да Васька Лыков опять воду мутит.
– В смысле?..
– Ну как, в смысле, разговоры ведет всякие. Дескать, ты, государь, в епископских хоромах живешь – считай, что в монастыре, а сам непотребных девок к себе для блуда водишь. Опять же совет держишь не с боярами родовитыми, а с нами, худородными. Католических священников в полон взял – и не повелел их казнить. Стало быть, хочешь на Руси латинство ввести.
– Ты погляди, какой стервец! Кабы он так саблей махал, как языком, то ему бы цены не было.
– А это от того, государь, что ты ему после первого раза не велел язык вместе с головою укоротить, – вступил в разговор Вельяминов, – он и осмелел от безнаказанности.
– С головой, говоришь… – задумчиво протянул я. – На голову укоротить – дело нехитрое. Правда, если самому это приказать, то со всеми Лыковыми вражда будет лютая. А если его в Москву послать на суд, то бояре его оправдают, так ведь? Скажут – молод, глуп или еще что. И вместо правосудия окажется, что бояре верх над царем возьмут!
– Но ведь и спускать нельзя, государь! За ним ведь уже и повторять начали.
– Повторять, говоришь, начали… Это хорошо, а что, и видоки[47] есть?
– Чего же хорошего, батюшка, а видоки есть, как не быть.
– Кароль, а ты что скажешь?
– Оскорбление величества есть смертный грех. Впрочем, в немецких полках если и говорят о ваших связях с женщинами, то в превосходных тонах. Особенно в мекленбургском полку, где некоторые помнят еще вашего благородного родителя – герцога Сигизмунда Августа.
– Ну, до папаши мне, слава богу, далеко! – засмеялся я. – А что, про Корнилия ничего не слыхать?
– Нет, как в воду канул.
– Ладно, пока время терпит. Как придет, сразу отправимся в Новгород, а пока слушайте сюда…
Следующее утро в русском войске началось с переполоха. Сказывали, что ночью царские слуги схватили нескольких ратников во многих полках и потащили на съезжую. Сначала говорили о нескольких стрельцах из новоприборного полка и казаках из тех, что воровали прежде с Заруцким. К обеду молва довела их количество до пары сотен, прибавив к тому же десяток боярских детей и московских дворян. Ратники, мучаясь неизвестностью, ходили злые и опасливо косились на стремянных стрельцов и немецких наемников. Наконец, к вечеру с каждого полка были вызваны по жребию не менее как по два десятка человек для какой-то государевой надобности. Те, на кого указал выбор, тихонько крестились, те же, кого сия чаша миновала, смотрели на своих товарищей как на покойников. Собравшись на бывшем архиепископском дворе, ратники мрачно смотрели на стоящих ровными рядами мекленбургских мушкетеров и угрюмо молчали. Наконец послышался шум, и к собравшимся вышел царь в сопровождении рынд, одетых в черные кафтаны с золотым орлом на груди. Присев на вынесенный для него походный трон, государь милостиво кивнул повалившимся на колени собравшимся и велел продолжать. Раздался бой в тулумбасы[48], и под конвоем стремянных стрельцов вывели задержанных. Было их всего менее десятка, однако поначалу внимание на это не обратили. На всех схваченных были видны следы побоев, но в основном выглядели они куда лучше, чем можно было ожидать. Наконец вперед вышел царский дьяк и стал гнусавым голосом зачитывать приговор:
– В царствование божией милостию великого государя, царя и великого князя Ивана Федоровича, некие злонамеренные люди, забыв честь, совесть и христианские добродетели, возводили хулу на своего государя, обвиняя его в том, что он веру православную отринул и хочет Русь в латинство ввести!
Услышав обвинения, собравшиеся ахнули и подвинулись ближе.
– Боярский сын Ивашка Строгов! – начал выкрикивать дьяк обвиняемых, – признаешь ли ты, собачий сын, что на государя хулу возводил?
– Да, – низко склонил окровавленную голову вызванный.
– Стрелец Истомка Рыжов, винишься ли ты в том, что вел воровские речи?
– Помилуй, государь, – забился тот в руках стражей, – бес попутал, помилуй!
– Казак Фадюшка Непивайло…
