— …И вот в третьем часу от начала дня вдруг послышался шум с неба и наполнил тот дом, в котором они находились. Дух святой в виде огненных языков сошел на каждого из них, и все они…
Епифанов цепко хватает ускользающее:
— Брусников… Клубников… Волчьи ягоды… Вот те клюква… будьте добры — пшел вон!!
И третьего, который играл в жмурки, — к двери, к двери…
— Телегин… Каретников… Бричкин… Тарантасов… Турусы на колесах… Пшел вон!!
Раскосого юркого Лисенко Епифанов ловит в воздухе, на лету, как бабочку.
— Лисенко… Собаченко… Лошаденко… Бульдоженко… Осленко… Пшел!!
В последний раз звенит дверное стекло. На партах опустошение — свободные, нежилые места. Епифанов устало поднимается на кафедру, изнеможенно вытягивает ноги, но, косясь на отвечающего урок Кленовского, — спокойно, ровно:
— Я вас слушаю… Дальше…
И Кленовский тоже спокойно и проникновенно, будто ничего не произошло, продолжает свое прошлогоднее:
— …слышавшие это умилились сердцем и сказали Петру: «Что же нам делать?» Петр сказал им: «Покайтесь и креститесь…»
Фиолетовая ряса вдруг приходит в движение и с кафедры в дебри парт и голов:
— Покайтесь!.. Покайтесь!.. Ах, вы уже здесь?!
Из дебрей высовывается нога с расшнурованным ботинком, живот, два пальца с обгрызенными ногтями, потом голова. Епифанов хватает за шиворот, встряхивает. Сквозь зубы — переливчатое, ласково-злое шипение:
— Ах, Плясов-Свистоплясов, вы уже здесь? (Нога с расшнурованным ботинком цепляет за парту.) Как я рад!! Не забыли вы нас. (Пальцы все крепче и крепче.) Как мы по вас со-со-скучились (вот и дверь)… Пшел!!!
Кленовский от кафедры:
— Батюшка, я кончил.
— Кончил… Гмм… Ну как?
— Хорошо, батюшка, все знаю. Без запинки отвечал.
— Ну иди, иди… — Ручка выцарапывает в журнале «четыре».
— Батюшка, почему же это четыре, когда я…
— Молчать! Поговори еще! — Около «четырех» появляется плюс.
— Зачем же, батюшка, плюс, когда его в четверти все равно считать не будут… Без запинки…
— Тропарей не знаешь!
Четверка с плюсом перечеркнута. Рядом появляется худосочная, призрачная пятерка с двумя минусами.
— А вы, батюшка, не спрашивали.
— Потому и не спрашивал, что не знаешь!
— Балльники могут не сегодня-завтра выдать, а вы тут минусы наставили.
— А ты учись! — Один минус зачеркнут.
— Я и учусь… без запинки…
— Пошел, каналья, на место! — Второй минус тоже зачеркнут.
— Батюшка, только получше минусы зачеркните, а то получилась пятерка с двумя плюсами — классный наставник не поверит, подумает еще, что я сам себе такую отметку поставил…
Язык колокольчика радостно мечется внизу.
— Дежурный, молитву!
Епифанов встает, поворачивается к иконе, размашисто заносит руку на лоб. Но рука остается в воздухе.
— Где дежурный?
Неистребимый Плясов сообщает доверительно, участливо:
— Вы, батюшка, дежурного Феодора выгнали.
— Позвать!
— Я здесь, батюшка.
Книжечку в пестрой обложке — быстро в карман. Это уже не «Кровавая вдова», а «Тайна небоскреба». Сергей Феодор идет к иконе и на ходу:
— Благодарим тебе, создателю, яко сподобил еси нас благодати твоея, во еще внимати учению… и учителей, ведущих нас к познанию блага, и подаждь нам силу и крепость в продолжении учения сего!
