Никто из академиков не был предварительно поставлен в известность о признании выборов Алексея Максимовича Горького недействительными. Арест же Горького в 1901 году ни для кого не был секретом, об этом знала вся Россия, знали и академики, увенчивая знаменитого писателя титулом почетного академика.
На совещании в Мраморном дворце президент, выглядевший расстроенным и нездоровым, рассказал о том, почему к новому почетному академику явился представитель полиции с предписанием отдать только что врученный и подписанный великим князем диплом.
«Он начал с того, — писал В. В. Стасов своему брату Дмитрию, — что прочитал нам 3 высочайшие повеления (сообщенных ему министром народного просвещения): 1/ — то самое, что напечатано в газетах под названием: «От Академии Наук» говорят, что первоначально оно должно было быть напечатано прямо от имени императора, но потом его отговорили; 2/ (конфиденциально) что государь император очень сожалеет, что Академия выбрала Горького; 3/ что Академия должна пересмотреть и переделать устав
Что тут было говорить? Конечно — молчание, молчание, молчание».
Великий князь испытывает неловкость. Его особенно шокировало то, что Николай даже не соизволил объясниться с ним сам, а передал свое «повеление» через министра. А теперь надо убеждать академиков, заставлять их готовить новый устав. Константин был человеком неглупым, эрудированным, он понимал, что стоит за этим молчанием собравшихся. С некоторыми из них у него сложились дружеские — ну, конечно же, учитывая разницу в положении! — отношения. С тем же Кони, который не редкий гость в Мраморном дворце, гостил у него и в Царском Селе… О чем он думает сейчас, отрешенно глядя в окно, за которым в вечерних сумерках угадывается силуэт крепости? Он сенатор, человек служивый. Вряд ли пойдет на прямой разрыв. Да и дорожит своей связью с академией…
Возмущенные Короленко и Чехов вернули свои академические дипломы. Кони и все другие остались… Анатолий Федорович сказал Стасову, что и он хочет выйти «начистоту из Академии», но не сейчас, а после новосочиненного в отделении устава. Сам Стасов почти не ходил на заседания Разряда. Стасов и Короленко были в числе тех, кто предложил кандидатуру Горького в почетные академики. Кони в тот раз выдвигал Спасовича (забыто старое раздражение!), П. Д. Боборыкина и К. К. Арсеньева…
Анатолию Федоровичу, с одной стороны, страстно хотелось, «чтобы все уладилось». «Большой оппортунист», как сам он называл себя впоследствии, Кони мечтал, чтобы и «овцы были целы и волки сыты». А в глубине души он понимал, что никакого умиротворения быть не может, что крайние противоречия, обозначившиеся в обществе, коснулись и академии. Волков уже нельзя было насытить — овцы перестали быть послушными…
Попытки Кони создать хоть видимость единства в Разряде ни к чему не приводили. В письме к Шахматову он жалуется, что Арсеньев не будет на заседании, «…Стасов упорно отказывается прийти, то же самое заявил мне еще ранее Боборыкин». Кончается письмо тем, что Анатолий Федорович, сославшись на болезнь сестры Людмилы, заявляет об отъезде из Петербурга.
— Вечная мысль о Разряде поднимает в душе моей горечь, — говорил он в те дни, когда уход Чехова и Короленко поставил под сомнение само существование Разряда изящной словесности.
К моменту, когда император так грубо по-фельдфебельски вмешался в дела Академии наук, Кони был уже знаком с Алексеем Максимовичем Горьким лично. Встреча их состоялась 14 октября 1899 года на квартире Анатолия Федоровича. Горький хотел привлечь популярного в России человека к публичному выступлению в Нижнем Новгороде в пользу студентов, протестовавших против «Временных правил», дающих властям возможность отправлять их в армию «скопом», за участие в беспорядках. Организовал свидание двух выдающихся людей поэт Федор Батюшков.
«Пользуясь Вашим любезным разрешением, буду у Вас завтра (четверг) с Горьким в указанные Вами часы, т. е. между 4–5, — писал Батюшков Кони. — Настоящее имя Горького — Алексей Максимович Пешков. Ему будет истинным удовольствием и честью провести полчаса времени в беседе с одним из замечательных «борцов добра» всепобеждающим словом в наши дни. Внешние овации, устраиваемые Пешкову, мало его трогают: он человек «внутренний», из «алчущих и жаждущих», под своей оболочкой вчерашнего босяка, которая Вас, как умеющего проникать в сущность человека независимо от «показной» образованности, едва ли смутит. Но сам он несколько смущается ею или, вернее, просто конфузится, не зная, как и что «полагается делать» в непривычной для него обстановке. Впрочем, смущение его быстро проходит потому, что он человек искренний. Благодаря Вас за данное разрешение, прошу Вас принять уверения в глубоком к Вам уважении и преданности. Ф. Батюшков».
