Кони полностью

Все печали, нервное расположение духа отступали на второй план, исчезали, когда по субботам приходили Оля и Миля, «его» девочки, и мрачноватая квартира наполнялась их звонкими голосами. Стараясь скрыть улыбку, с серьезным — согласно ответственности момента — лицом он выслушивал их отчет об успехах в занятиях, оттаивал душою, когда они поочередно читали стихи. Потом праздничный обед…

«По субботам я оживаю. Ко мне приходят мои девочки. Я исполнил, как умел, свой долг перед памятью отца. После долгих и тщетных трудов узаконить или усыновить их, я добился, что им разрешено носить фамилию Кони и иметь отчество Федоровых. Хлопоты по этому вопросу представляли немало комического. Персоны предержащие власть думали, что я прошу о своих незаконных детях, а я лукаво помалкивал. День, когда это было разрешено, был единственным счастливым днем в прошлом году. Я долго простоял над бедною могилою, придя отдать ему отчет в том, что отныне дети, которых он так любил, не омрачат его памяти упреком за свою безродность. Оне растут и крепнут (старшей уже 15 1/2 лет) — живут у очень хорошей старушки, содержательницы пансиона, и отлично учатся в гимназии. Их мать, тебе не безъизвестная имела хорошее место в «Голосе» и жила в Вене. Значительную часть расходов на детей высылала она, а я откладывал на их имя в банк таковую же часть на черный день. Но черный день пришел скорей, чем я думал. Барыня эта… перессорилась со всеми редакциями и ныне приехала в Петербург, где сидит без всякой работы. Дети ложатся всем грузом на меня и ничего уже откладывать не придется, ибо их воспитание и содержание обходится не менее, как в 1200 р. с. — Но это бы еще ничего, а дурно, что дети инстинктивно к ней привязаны и я не могу лишать ее материнских прав, а между тем она может иметь самое вредное на них нравственное влияние. Придется много и тяжело бороться. Субботу и воскресенье оне проводят у меня — и я становлюсь семьянином: читаю с ними, гуляю, обедаю, играю в шахматы и т. д. — и день проходит незаметно. Такова милость Господня: то, что меня страшило при мысли об отце и грозило мне сделаться тяжелою обузою обратилось мне в радость».

Анатолию Федоровичу пришлось пережить и горькие минуты — вскоре у Оли проявились симптомы нервного заболевания, а потом и помешательства. В 1884 году ее пришлось поместить в психиатрическую лечебницу, где она и скончалась.

Гатчинский парк выглядел унылым и пасмурным. Серо-голубые пятна снега в овражках создавали впечатления непростительной неряшливости — словно дворники, убирая парк, позабыли его как следует вымести. Могучие узловатые липы, еще не проснувшиеся после зимы, стойко мокли под мелким сеющим дождиком. Но уже порозовели, наполнились жизненными соками тонкие ветви тальника и сирени.

«Весна придет в срок, — подумал Константин Петрович, разглядывая кусты, вокруг которых расхаживали угольно-черные грачи. — Весну не отложишь, как можно отложить до лучших времен неприятное дело… Природа неумолима». Он вдруг остро почувствовал свою одинокость, незащищенность и тут же осадил себя: «Ну что я, право! Господь меня не оставит…» Он боялся ранних весенних дней, боялся глухого вязкого тумана над тающими снегами, пронзительных мартовских ветров. С каждым годом все острей и острей чувствовал весной нездоровье.

…С низким поклоном лакей принял у Победоносцева шинель. Константин Петрович долго протирал белоснежным батистовым платком чуть запотевшие узкие очки, с удовольствием отмечая про себя, что жизнь во дворце с его прошлого приезда вошла в колею: не чувствовалось суеты и нервозности, никто никуда не спешил с озабоченным видом. «И с богом, — подумал он. — При дворе великого государя не должно быть ни суеты, ни праздности». В то, что государь должен стать великим, Константин Петрович хотел искренне верить. Ведь он был его воспитателем.

Но вид государя огорчил Победоносцева. Александр выглядел подавленным, его светлые глаза были тревожны. Победоносцева он встретил, как всегда, ласково. И прятал глаза, словно боялся, что его наставник прочтет в них тревогу. А нынче ведь он государь, и тревогу, которая не покидала с того момента, как легла на плечи ответственность за огромную и неспокойную Россию, никто не должен видеть. Никто. Даже Константин Петрович.

— Что в столице? — спросил он, усадив Победоносцева на небольшой пуфик в своем строгом квадратном кабинете.

— Твердость уважают даже враги, ваше величество… — с несвойственной ему патетичностью начал Константин Петрович.

— Мне их уважение… — крутанув головой, сердито бросил государь. — Когда Россия объединится вокруг манифеста, никакие враги нам будут не страшны…

— Кроме тех, кто надевает личину друзей.

Александр посмотрел на Победоносцева, словно приглашая его высказаться конкретнее.

— Лорис и Абаза неодиноки в своем либерализме, — сказал Константин Петрович. — Проекту их говорильни сочувствовали многие. Сейчас они поджали хвост, но в головах прежний сумбур и никакой стройности…