— Давеча в Государственном совете вы преподали им блестящий урок, — оттаял Александр. — У них теперь есть время образумиться.
— Ваше величество, моих слабых сил не достанет, чтобы образумить либералов. Но это сделает русский народ, хранитель всех наших доблестей и добрых наших качеств. — Константин Петрович достал из папки несколько писем. Поправил очки, приготовился читать, но император протянул к письмам руку:
— Когда читаю сам, лучше разумею. — Он быстро пробежал первый листок:
«…Антиконституционная партия в России очень сильна, к ней принадлежат люди, считающиеся либеральными, и все они убеждены, что конституция произведет революцию. Пишущие эти строки находят, что конституция была бы менее преждевременна… нежели суд присяжных, оправдывающий все преступления и тем деморализующий народ. Чудовищное оправдание Веры Засулич дало дерзость и силы нашим нигилистам. Теперь одно и главное —
— Неглупо. — Александр перевернул листок в поисках подписи. И не нашел. По его лицу пробежала легкая тень неудовольствия.
— Люди пишут такие письма от души, — сказал Победоносцев. — Они не ищут себе за это ни похвал, ни чинов, поэтому и не подписывают. Это голос народа.
Император бросил письмо на стол, взялся за другое. Удивленно поднял брови:
— Опять Засулич?
— Да, ваше величество. Народ считает, что, оправдав террористку, власти и печать спустили с цепи всю свору нигилистов…
— Не власти, — прервал Александр Победоносцева, — а конкретные люди. О них и пишут.
— Конечно, — согласился Константин Петрович, — судили конкретные люди. Но помните, государь, я вам рассказывал, как безумно вели себя на суде наши сановники, как вопили и радовались оправданию террористки? Что это было? Только ли ненависть к Федору Федоровичу Трепову? Или… Я даже боюсь думать об этом!
— Влияние минуты. Психоз.
— В иную минуту человек раскроет себя так, как не сможет раскрыть за всю жизнь, — сказал Победоносцев и по едва уловимой гримасе, пробежавшей по лицу императора, понял, что Александру не нравятся его слова. Он тут же решил исправить свою ошибку: — Но таких людей единицы…
Получилось глупо. Каких людей? Тех, которые могут раскрыть себя? Константин Петрович сам почувствовал несуразность сказанного, но Александр понял так, как ему хотелось:
— Слава богу, что единицы. И пишущий письмо такого же мнения. Вот: «По нашему все эти «балаганных дел мастера», изменники: Кони, председатель судивший Засулич, Александров защищавший ее, прокурор столь осторожно обвинявший ее, присяжные…»
— Боже мой, боже мой, — вздохнул Константин Петрович, заметив, как лицо Александра заливает краской.
— «Подпольная пресса действует, — раздражаясь, продолжал читать Александр, — ругает царя, сердечную, бедную царицу, грозит ей за голову суки Перовской… Все расшаталось, все колеблется, печать мутит и без того мутную воду…» Это у них самих мозги расшатались! — вспылил Александр. — Так мы их вправим! Вправим. — Он сжал письмо в кулаке и тут же бросил, словно ожегся. — Тоже анонимное?
Победоносцев кивнул и пододвинул царю всю пачку.
— Остальные с подписями…
— Читать нет времени. Смею думать, что народ мой поддержит своего императора в трудный час…
— Да, ваше величество. Россия была и будет самодержавной.
— А Михаил Тариэлович вас сильно не любит, — неожиданно сказал Александр. — Заботится только о личном преобладании, ссорит людей, занимается интригами — а вы ему мешаете…
Константин Петрович слегка пожал плечами.
— Только он просчитается. Я верю вам, а не ему.
— Спасибо, ваше величество, — голос Победоносцева дрогнул. — Я служу вам и России.
— А Кони, такой ли он способный, как о нем говорят? Может быть, вся его слава — выдумка либеральных газет? Дым?
— Без шелкоперов здесь не обошлось, — подтвердил Победоносцев. — Да и сам господин Кони не без честолюбия. Падок до славы. Способностей изрядных, но либерал. Помните его «Записку» о злоупотреблениях власти?
Александр кивнул.
— Изрядно талантлив и потому — опасен. — Он сжал тонкие губы и осуждающее покачал головой. — Я его заприметил еще в университете, среди своих студентов…
— Константин Петрович! — Александр хитро посмотрел на Победоносцева и рассмеялся. Хлопнул руками по подлокотнику кресла. — Константин Петрович! Что же это получается? Вы, оказывается, преподаете одновременно и будущему императору, и либералу Кони?! — Лицо императора наконец-то утратило свою угрюмость, разгладилось, и глаза повеселели. — Мне, конечно, лестно, что питомцы ваши так способны к наукам, но занятно, право, занятно…
Победоносцев тоже заулыбался.
— А если поискать, может, и нигилист среди ваших учеников найдется?
— Пути господни неисповедимы, — сказал Константин Петрович, и Александр вдруг оборвал смешок и нахмурился.
— Да, неисповедимы. В кабинете папа нашли завещание. — Он открыл ящик стола, достал большой конверт с императорским вензелем, вынул два листа бумаги, протянул Победоносцеву.
