Шофера вокруг машины наблюдают за происходящим.
Я снимаю центральный провод с трамблёра, приближаю его конец к массе автомобиля – искра приличная.
Снимаю по очереди высоковольтные провода на свечи – искры нет. Значит, что-то с бегунком. Снимаю пластмассовую крышку трамблёра и… лёгкое замешательство – бегунка нет.
– Ладно, Юрка, не обижайся. Молодец, сразу нашёл, – водитель достает из кармана бегунок, ставит его на место и заводит машину с пол тыка.
Все довольны, все смеются.
Быстро и легко снесли старый низенький домишко в центре города; строительный мусор убрали, всё чисто.
Сколько раз я проходил мимо, не придавая значения этой невзрачной постройке (ну, есть и есть). Теперь здесь стало чуть просторнее. Даже удивительно, как же мало места занимал этот домик, как он здесь помещался?
И сейчас проходя мимо, я ощущаю, что недостает чего-то личного, ведь сколько я себя помню, ЭТО здесь было. Не ценил, не обращал внимания, не задумывался – как ребёнок, я внутренне был уверен, что так будет и дальше, всегда. И вот теперь лишь след на брандмауэре соседнего дома – линии скатов крыши да тёмные следы дымохода.
Близкие люди, как прижавшиеся друг к другу дома: мы не слишком замечаем многих, кто живёт рядом, но ПОТОМ долго несем в себе их следы.
Как-то Клён заходит в цех и командует мне:
– Михалыч, там во дворе списанный уазик раздевают – давай-ка по-быстрому, снимай, всё, что нам пригодится.
Я хватаю инструменты и вперёд. У машины с поднятым капотом уже стоят карбюраторщик (по кличке "жоклёр") и моторист, работают они энергично (ведь запчасти – это первое дело для любой халтуры). Я присоединяюсь к ударникам труда, которые, не сомневаюсь, могли бы утащить и наши детали.
Неожиданно появляется старший мастер Михаил Константинович Гостев. Обращаясь ко всем, он строго требует: "Снятые детали сдайте потом по описи на склад!". Работяги незаметно перемигиваются и покорно отвечают: "Конечно-конечно…".
Работа кипит.
Пока я работал, склонившись к машине, незнакомый водила подкрался ко мне сзади и схватил между ног. Я оттолкнул – он отскакивает и потрясенный (с деланным удивлением, с наигранной завистью) сообщает:
– Ишь-ты, какой у него большой на одного! У нас-то с женой такой на двоих…
Да, и такие шутки бытовали у работников милиции.
Я помню, хоть и было это давно, как на Конюшенной площади мотоциклисты сдавали вождение, чтобы получить водительские права. "Макаки", "Ижы", "Явы", туповатые "Восходы", мощные "Ирбиты", какие-то трофейные мотоциклы – все были здесь, все наперебой надрывали двигатели, чтобы продемонстрировать искусство своих наездников.
Скажу больше – когда-то надо было сдавать вождение даже на велосипеде ("змейка", "круг", "разворот", "восьмерка"), не говоря уже о сдаче теории. На самих велосипедах были государственные номера.
У меня до сих пор где-то лежат велосипедные права, так что ПДД я знал, и знал, что по Невскому на велосипеде ездить нельзя. Но ездил (на работе я ставил велосипед в цехе, у неработающего стенда, чтобы никому не мешать).
Так вот, пилю я с работы по Невскому, а у кинотеатра "Художественный" меня тормозит ГАИшник.
Штраф платить совсем не хотелось, поэтому я понёс какую-то околесицу, мол, работаю на Конюшенной площади, мы помогаем вам – милиции и пр. Неожиданно ГАИшник перешел на "ты":
– Тебя как звать?
– Юрий.
– Слушай, Юра! Меня зовут Андрей. У меня "Москвич" – как на Пулково поднимаюсь, двигатель начинает захлёбываться, я уже и клапана регулировал, и карбюратор проверял – не помогает. Может, посмотришь трамблёр, а я тебе разрешу по Невскому ездить. А когда не моё дежурство, если что – скажешь, Андрей разрешил.
– Хорошо, Андрей! Завтра подвози трамблёр. Снизу из проходной позвонишь в электроцех, я выйду.
На следующий день без всякого звонка прямо в электроцех неожиданно входит Андрей (вот проныра!), разворачивает небольшой сверток – там траблёр.
Что сказать? Трамблёр я Андрею перебрал, а в обеденный перерыв прямо в комбинезоне с его трамблёром рванул по Невскому до "Художественного".
Еще раз, по Невскому на велосипеде, Карл! В черном промасленном комбинезоне! Вот она – минута славы…
Что-то в моём сознании изменилось: оказывается, я крутой, я даже могу изменять правила игры в этом мире! Это я-то, со своим рабским ИТРовским мышлением, с прежним раболепием перед всеми – перед вохровцем в проходной, перед машинисткой, перед секретарём директора, перед начальником, даже перед бригадиршей в подшефном совхозе…
P. S. С юридической точки зрения, возможно, эта история не вполне однозначна.
Теперь при каждой встрече родственники и друзья, словно сговорившись, тактично, как им кажется, интересуются: "Ну, как работа?". Вот ничего их так не волнует, как моя работа! Раньше моя работа никого не интересовала, а теперь, ну, вот просто ужас как интересует. Кто-то даже может посочувствовать: "Хорошо, что твоя мама не дожила". Ну, спасибо за сочувствие.
