Но больше всего Николай Николаевич любил раздавать награды, тем более что случалось это совсем не редко. Государь в последнее время на них не скупился, то и дело отправляя в действующую армию милостивые рескрипты, нередко сопровождая их орденами или ценными подарками, вроде драгоценных табакерок с вензелем или портретов с бриллиантами.
Узнавая из первых рук о столь знаменательном для каждого верноподданного событии, великий князь либо приглашал его к себе, либо находил повод встретиться в городе. Не скупясь на любезности и улыбки, он умел очаровать непривычных к такому обхождению людей, после чего объявлял о монаршей милости, скромно добавляя, что государь велел ему поцеловать награжденного и раскрывал объятия. Ей богу, не знай я, что Николаша в свои двадцать с небольшим ухитрился не пропустить ни одной юбки в труппе Мариинского театра, подумал бы о нем нехорошее…
Впрочем, иногда его обаяние давало осечку. Первым, как ни странно, оказался Нахимов. Услышав о намерении царского сына, славящийся своим хладнокровием в бою адмирал, только что не отпрыгнул в сторону, едва уронив при этом присланную государем табакерку.
– Что же вы, Павел Степанович, так неловко… – попытался обратить все в шутку Николай.
– Простите. Не приучен-с! – выразительно посмотрел на царского сына Нахимов, разом отбив у того желание лезть с объятиями.
Другой случай произошел неделей позже в госпитале, где соскучившийся по женскому обществу великий князь обратил свое внимание на одну из трудящихся там барышень.
– Душечка, – предвкушая пикантное приключение, объявил ей Николай. – Перед отъездом государь объявил мне свое непременное пожелание поцеловать самую красивую сестру милосердия. Каковое поручение и возложил на меня…
– Не стоит, ваше высочество, – устало отказалась девушка. – Поцелуйте лучше любого из здешних раненых. Они куда более заслуживают монарших милостей.
А поскольку не привыкшему получать отказы Николаше и в голову не пришло, что его отшили, он попытался отделаться от свиты и снова подкатить к понравившейся ему девице. Но так как платья у всех были одинаковыми, перепутал и…
– Не замай, барин! – выпалила девушка и пихнула незадачливого ухажера так, что тот отлетел в сторону.
К счастью, моему братцу, равно как и немногочисленным свидетелям происшествия достало ума молчать, так что скандала удалось избежать. Как, спросите вы, обо всем этом узнал я?
Дело в том, что понравившаяся моему братцу барышня оказалась Дуней Лужиной, признавшейся во всем отцу. А тот, беспокоясь о любимой дочери, бросился ко мне, умоляя о милосердии…
– Что?! – не сразу сообразил, в чем дело.
– Не губите, ваше императорское высочество!
– Да с какой стати? Ну полез молодой повеса к понравившейся ему барышне, ну получил афронт, что ж с того?
– Оскорбление величества, – простонал отец.
А вот это серьезно. Согласно «Уложению о наказаниях» 1845 года, квалифицированные подобным образом деяния могли привести к самым серьезным последствиям. От заключения под арест, до смертной казни!
– Э… оскорбление словом?
– В том-то и дело, что действием!
– Твою ж maman! – вырвалось у меня с безукоризненным французским проносом.
Волей-неволей пришлось разбираться, в результате чего выяснилось, что главной героиней этой трагикомедии является не ставшая любимицей моего штаба и охраны Дуняша, а дочь погибшего во время Синопского сражения матроса Дарья Михайлова.
– Феденька, – попросил я Юшкова. – Будь другом, слетай в госпиталь и разузнай, что за девица?
– Да я вам и так скажу, – не задумываясь, ответил адъютант. – Ибо личность известная. После высадки неприятеля продала все доставшееся ей от родителей имущество, а на все деньги купила полотно, уксус, хлебное вино и все прочее, что требуется для оказания помощи раненным. Сначала просто помогала страждущим, делала перевязки, поила и кормила страждущих. Потом прибилась к госпиталю…
– Даша Севастопольская?! – наконец сообразил я.
– Вы то же о ней слышали?
– Господи, да за что же мне это…
Был уже вечер и Николаши, как обычно, собралось общество. По большей части армейские офицеры и чиновники, но была и парочка моряков. Великий князь на правах хозяина встречал всех в гостиной, угощал шампанским, вел светские разговоры, не упуская случая подпустить острое словцо, или как говорят аристократы – бон мотс. [1] Судя по всему, братец уже забыл о происшествии или же ему хватило ума не разжигать скандал.
– Добрый вечер, господа! – обвел я взглядом местные сливки общества. – Счастлив узнать, что во вверенном мне городе и крепости Севастополь все настолько хорошо, что у вас появилось свободное время…
Среди гостей великого князя случались люди разного сорта. Военные и статские, чиновники и лица, обличенные саном, карьеристы и даже мошенники. Но вот откровенных дураков среди них не водилось, а потому «салон» Николаши мгновенно опустел.
– Какой неожиданный визит, Кости, – попытался разыграть удивление брат. – Ты так давно у меня не бывал…
– Соскучился?
– Да не то, чтобы… то есть, да. Просто у меня столько дел в последнее время… что-нибудь случилось?
