Тяжкое служебное преступление совершил командир полка Барабанов. Серпилин уже давно понимал, что он не годится на эту должность, и все же терпел его. Почему? Этот вопрос тут же, до автора, до читателя, задает себе сам Серпилин, не только не прячущийся от тревожных вопросов, но, напротив, с какой-то нравственной неизбежностью идущий сам к ним навстречу. «Тут было две правды»,— отвечает себе, и никому другому, Серпилин о Барабанове, потому что никто, собственно, и не спрашивает его о том, почему Барабанов был командиром полка. Объяснив себе обе эти правды,— во-первых, он не любил спихивать неудачные кадры на чужую шею, а во-вторых, назойливыми просьбами убрать Барабанова не хотел портить отношений с командующим армией,— объяснив себе обе эти правды, Серпилин должен был теперь оценить каждую из них, чтобы потом можно было уважать или не уважать себя. И одну из них — правду о том, что не хотел портить отношений с командующим,— Серпилин называет «неутешительной», стыдной, такой, которую нельзя молча носить в своей душе, за которую еще придется, даже если никто не спросит, так же, как и Барабанову, сказать: «Виновен». Люди, а не танки, не бои, не даже победы или поражения — вот что главное для Серпилина. Он очень умеет видеть, ценить и различать людей, никогда ни о ком не забывая в сутолоке фронтовых будней. Высокомерия, холодного генеральского высокомерия нет у Серпилина. И если он забывает лицо или фамилию, то не старается скрыть это вежливо-ласковым безразличием, но огорчается, мучается, делает над собой усилие и по-человечески радуется, вспоминая человека.
«— «За отвагу» вам вручили, а, Мартыненко? — спросил Серпилин, радуясь, что все же вспомнил фамилию солдата»
Эта фраза принципиальна для Симонова, и особенно слово «радуясь». Оно как-то не соединялось раньше с военными его характерами. Поразит нас сдержанный Серпилин и еще раз, встретив в Москве, у Большого театра, партизанского доктора Таню Овсянникову и отправившись доставать ей билет на «Лебединое озеро», хотя только что похороннл он жену и тяжело было у него на душе. Он достал билет и с ожесточением подумал о тех, кто не дал ей возможности посмотреть «Лебединое озеро». «Скажи пожалуйста, не могут найти ей билета! — думал он, шагая рядом с нею к Большому театру.— Ей не для кого и ничего не было жаль там, в окружении… А им здесь жаль для нее билета. Для какой-нибудь крашеной фри им не жаль, для какого-нибудь завмага водочного — им не жаль, а для нее жаль!» В этом ожесточенном внутреннем монологе Серпилина — большая и нежная любовь к людям, идущим с ним рядом по дорогам войны. И так умеет любить и ценить их Серпилин, что сам, как это ни странно, при суровости и замкнутости характеров их обоих, становится первой «фронтовой любовью» журналиста Синцова. «На войне у человека тоже бывает своя первая любовь. И для Синцова такой любовью был Серпилин, потому что первая встреча с этим человеком была для него тогда… возобновлением веры в самого себя…»
«Я помню чудное мгновение…» — подумал Синцов, усмехнулся, потому что смешно было так думать о знакомом генерале».
…Движется дальше действие романа. Была Москва, и в ней Серпилин, и его трудная беседа со штабными друзьями. Но вот уже и Москва позади и развертываются многоголосные сюжеты Сталинградской битвы. А вот и пестрый тыловой Ташкент, где теперь Малинин из «Живых и мертвых» — парторг ЦК на заводе. А затем новая встреча Синцова и маленькой докторши Тани Овсянниковой на фронте и рассказ ее о смерти жены Синцова — Маши, и большая, родившаяся в боях, в настоящем фронтовом товариществе любовь Синцова и Тани. Но так же, как обрывается в «Днях и ночах» любовь Сабурова и Ани (Аня тяжело ранена, и еще не известно, выживет ли), так и в романе «Солдатами не рождаются» вдруг внезапно обрывается счастье Синцова и Тани. Синцов с оторванными пальцами руки в госпитале, а Таня, сидящая у его постели, вдруг чувствует страшный жар и озноб приближающегося сыпного тифа. И снова мы не знаем, выздоровеет ли Таня, как пойдет дальше, с нею или без нее, жизнь Синцова. На войне еще рано цвести и укрепляться счастливой любви. Здесь только завязываются будущие прекрасные человеческие чувства, здесь только рождается большая, чистая любовь. А финалы? Еще нет у нее, у этой любви, финала, еще без памяти лежит на операционном столе медицинская сестра Аня, еще бьется в тифозном жару доктор Овсянникова, еще не выписался из госпиталя Синцов, на фронте живет только предощущение личного счастья, но еще не само оно, это счастье…
Прочитана последняя страница романа «Солдатами не рождаются». И в конце этой страницы, в конце романа Серпилин уходит по госпитальному коридору из палаты, где был у раненого Синцова. Идет по госпитальному коридору вперед, в жизнь, Серпилин. И снова нет конца у романа Симонова, снова конец в движении,— еще никуда не пришел Серпилин, он еще в дороге, перед ним еще новые бои и новые победы.