Константин Симонов полностью

Многое из того, что не удавалось раньше писателю, здесь преодолено, взяты новые психологические и художественные рубежи. Серпилин — военный, как военными по призванию, по любви, а не только в связи о войной, были и Луконин, Марков, Климович и многие, другие герои Симонова. Но в этом образе исчезает та узость, которая сопровождала характеры военных на всем протяжении творчества Симонова. Серпилин, в отличие от других своих коллег и по произведениям Симонова и по армии, широко и свободно видит жизнь, ощущает самые разнообразные грани действительности, стороны человеческих судеб. Именно Серпилину удается разорвать тесный круг фанатической сосредоточенности на одних только армейских делах, круг, в котором замыкались ранние персонажи симоновских произведений, хотя Серпилин находится в наиболее сложных обстоятельствах войны — окружение, выход из него, командование дивизией, ответственность за сотни и тысячи людей. Как же удалось писателю добиться того главного для своего творчества синтеза, когда понятие военный сливается с понятием интеллигент, а слово армия не отделяется от интересов страны, не ограничивается узкоспецифическим бытом? Как сумел Симонов написать образ Серпилина так, чтобы перестали вспоминаться лихие старые служаки, готовые умереть за воинское братство, но не знающие, чем живет их народ,— ассоциация, нередко возникавшая при знакомстве с иными солдатами и командирами из симоновских произведений? Более того — как сумел он написать этот характер так, чтобы вспомнился чеховский полковник Вершинин с его широким взглядом на жизнь, умением мечтать, с его тонкой деликатностью и подлинной внутренней интеллигентностью? И хотя совсем в иных условиях существует сильный и волевой человек Серпилин, хотя далек от чеховской манеры письма Симонов — именно с Вершининым из «Трех сестер» роднит Серпилина сложный, многообразный внутренний мир. Симонов сумел сделать все это потому, что, во-первых, разрешил своему Серпилину мыслить, дал ему умение обобщать и анализировать, задумываться и сопоставлять. Вот как раз этого-то и был лишен герой «Товарищей по оружию» Климович, чья мысль так и не перелетела берегов реки Халхин-Гол. Наделив своего Серпилина широким, аналитическим интеллектом, Симонов как бы заполнил тот разрыв, который всегда существовал между его персонажами и автором, выбравшим к тому же особенно откровенную автобиографическую интонацию письма. С образом Серпилина к Симонову пришло наконец творческое освобождение, как будто бы лопнули связывавшие его волю и ум обручи и писатель, свободный, ничем не связанный, поднялся к сочетанию интеллектуальной стихии с реальной воинской жизнью, с конкретной фронтовой судьбой своего героя. В этом сочетании также заключена современность военных романов Симонова. В романе «Солдатами не рождаются» Симонов применяет особый прием в связи с образом Серпилина. Желая как можно шире показать его внутренний мир, автор дает Серпилину возможность еще раз прожить, ощутить настоящее и в раздумьях, в мыслях, чередой движущихся в его сознании, в то время как сам он занят конкретным делом.

Мы не слышим голоса Серпилина, рассказывающего, о чем он сейчас думает. Серпилин молчит. Но звучат, говорят, спорят как бы сами его мысли, вызванные на свет не только волею автора, но и страстной силой, напряжением беспрестанной мыслительной работы героя. «Серпилин слушал и думал о колесе и о спицах и о том, что значило… быть сломанным. Был ли он сам сломан в этом колесе? Да, конечно, если говорить о сломанной на целых четыре года судьбе бывшего комбрига Серпилина… Однако он остался жив и вышел на свободу и, как его ни ломали, сросся. И не только сросся, но жил, не думая о том, что у него переломы и надо быть осторожней». И это и многое другое узнаем мы о Серпилине не от автора, не из рассказа героя, не из рассказов о нем окружающих, но как бы из самого его внутреннего мира. Читателю как бы разрешено услышать человеческую мысль.

Есть еще одно новое качество в характере Серпилина — постоянное духовное самоусовершенствование, умение анализировать не только чужие, но и свои поступки, свои мысли, даже самые случайные, преходящие. А вдруг они плохи, нечестны,— и тогда останется осадок, останется какая-то душевная муть, душевная нечистота. Почти каждое действие Серпилина сопровождается его пристальным и строгим взглядом — взглядом в себя: а так ли на самом деле хотел ты, чтобы получилось, как получилось? а действительно ли совпадает высказанное и сделанное с внутренними побуждениями? И только пройдя эту постоянную личную нравственную проверку, Серпилин чувствует себя спокойно и твердо, не только потому, что им довольны другие, но раньше всего потому, что доволен он сам.