Контакты с утопленником полностью

Он замолчал, осененный, похоже, какой-то неожиданной идеей. Прижал свободную руку к левой части своей груди, там, где должно было бы находится сердце, и замер… Тук-тук-тук уловила я вместе с ним его пульс… или, может быть, уловила пульс болота, когда…

Оно все светилось, излучало свое живое красноватое сияние, и то поднималось, вздуваясь, и тогда становилось как бы насыщено красным; то снова понижало уровень, немного опускаясь, и снова поднималось… тук-тук-тук — пульсировало… Гигантское, сотворенное из грязи сердце имения «Ридли»…

— Его больше нет, — произнес задумчиво мужчина с рукой на сердце, — но все же чуточку от него осталось во мне. И сейчас я, Я здесь! Только вот… что это, черт возьми, за идиотский, воняющий старьем, чердак?.. Эх, проклятье! Прррроклятье!

Он оттолкнул меня в сторону, я упала и притаилась возле какого-то безногого столика. А он бросился назад, его шаги гремели устрашающе, вот он поднял стул капитана, шарахнул его об пол, превратив в груду щепок. Пошел обратно: перевернул кровать, которая хранила жалкое воспоминание о чьем-то там зачатии, смел ладонью бутылки с корабликами внутри — они падали и разбивались, слышался звон пустого стекла, сломал стоявшую на сундуке колыбельку умершей полтора века назад девочки и растоптал ее ногами. Потянулся за арфой… которая была совсем рядом со мной, дернул ее за оборванные струны.

— Нееет! — вскрикнула я.

Он опустился на колено и заморгал немного удивленно, похоже, забыл, что я здесь. Поморщился, потом оставил арфу на полу… чтобы схватить меня обеими руками… Он меня уничтожит, для него я такая же вещь, вещь — тряпичная кукла! Склонил свою голову к моей, и его глаза…

— У тебя уже не глаза Йоно, — выпалила я с обреченным, тонущем в кошмаре презрением. — Твой взгляд жалок, ничего человеческого в нем не осталось.

— Да, да, но я быстр… быстр и свободен! — Смех его разнесся эхом по огромному помещению, он ударялся об изломы лабиринтов и возвращался, и теперь в нем улавливался ужас.

Господин Ридли поднялся, поднялась и я. И увидела, что он перестал быть великаном, в этот миг он был просто крупным, слегка сутуловатым мужчиной в обычной клетчатой рубашке и расклешенных брюках.

— Знаешь… Эми, ты знаешь, как сильно мне хотелось быть тем, ради кого твоя мать собиралась оставить тебя здесь. А потом… оказалось, что у нее вообще не было никого. Никого!

Он пошел нарочито быстрыми, якобы свободными шагами сквозь коридоры лабиринта, образованные из вещей, скрылся среди них, но я еще долго слышала, как он бродит, скитается в поисках какого-нибудь из своих старых чердачных, назовем их «окнами». И только, когда я почти забыла, чего жду, все и произошло, долетело до моего слуха с довольно небольшого расстояния: низвержение крупного и некогда, некогда такого сильного и здорового мужчины.

«Итак, капитан каждое утро исчезал, добирался, неизвестно как, до суши и продолжал там строительство своего первого дома. А вечером возвращался на ожидающий его корабль, к обезумевшим от суеверных кошмаров и осознания вины пленным убийцам. И лишь через сорок таких дней и ночей он пригнал большую яхту и приказал им пересесть на нее. Он якобы решил, что им тоже не мешает поприсутствовать на празднике по случаю окончания строительства дома, потому что… Именно здесь, убивая их окончательно своим презрением, он впервые раскрыл им свой истинный лик — лик Утопленника, того, Который приходит. И который был обречен Океаном на бессмертие… но не знаю, в качестве награды ли за верность в былые времена, или в качестве наказания за последовавшую измену. А может быть, за то и другое вместе? Да, это трудно сказать.

Важно, однако, то, что с тех пор капитан Ридли — Йоно, стал постоянным обитателем имения. Остается им и теперь. Я уверен в этом, хотя и не верю ни в эту, ни в какую бы то ни было другую легенду…»

«Истина, Эми, другая, должна быть совсем другой».

Или не «совсем», а немного другой — эта мысль вспыхнула в моем сознании не более, чем на миг. И погасла. Да и что бы не погасло сейчас в моем истерзанном сознании? Я провела ладонью по лицу, словно желая убедиться, что оно мне все еще знакомо. Потом пошла — пришлось пойти — к тому месту, где, как я знала, лежал сейчас беспомощный, парализованный старик. Я не могла бросить его здесь одного. Обходила с особой осторожностью уничтоженные, переломанные… кем?.. воспоминания-предметы, ни в коем случае не желая топтать их, а душа моя просто стонала, корчилась от страха…