Контакты с утопленником полностью

Склеп, устроенный в одной из естественных скальных пещер, находился неподалеку отсюда — где-то в трехстах метрах от маяка, который торчал здесь, давно никому не нужный, на глубоко врезающемся в океан краю плато, а по другую сторону от скалы виднелись очертания заброшенной каменоломни, купленной отцом Алекса двенадцать лет назад. Конечно, во время той давней недели мы с Валом наведывались и сюда. Поднимались наверх, в узкую, пропитанную соленой влагой кабинку маяка и, стоя рядом, смотрели на океан с высоты сквозь дырочки в разбитых стеклах. Один раз мы умудрились спуститься на самое дно каменоломни, помню, говорили о том, что фактически и все три дома, и каменная стена, и маяк, и даже дорога к имению были обязаны своим «появлением» именно ей. Но тогда мы ни разу не зашли в склеп, держались от него как можно дальше. Вообще, во всем имении это было единственное место, к которому, по молчаливому согласию, мы никогда не приближались. Думаю, потому, что инстинктивно мы понимали, там, среди гробов с истлевшими телами мужчин, женщин и детей, наша вера в бессмертие человеческого духа будет подвержена непосильному испытанию…

Но сейчас я и без того не верила в подобное бессмертие; а верила — ладно, если бы из-за мании — «только» в существование разных вампиров, так что мне нечего было терять в каком-то там склепе. Более того, там должно быть по крайней мере сухо, а с меня уже буквально стекала вода. При паническом бегстве от стариков я не догадалась прихватить ни зонтика, ни куртки, хотя, когда бежала через вестибюль, была от них в двух шагах.

Вход и передняя часть пещеры были расширены, стены спрямлены, таким образом получился продолговатый зал, с широким, как и сама пещера, арочным входом. Входом без портала — двери или перегородки не было, что символизировало гостеприимство, всегда проявляемое Смертью: «Доступ ко мне свободен для каждого. Для всего».

Я вошла. Внутри, в неиспользуемых глубинах пещеры, витал полумрак, который постепенно сгущался до черноты, такой черноты, что наводил на мысль о… безусловном, абсолютном завершении. О конце. Я с трудом отделалась от этого впечатления, пугающего, но одновременно притягательного, зовущего каким-то немым обещанием вечного покоя. Однако в склеп проникало довольно много света — ведь доступ туда был свободным и для него. Я с неохотой направила взгляд на каменные гробы, помещенные в выдолбленных стенных нишах. Они стояли ровно, в два ряда, и я, после бессмысленных колебаний, подошла к первому справа. «БИАНКА РИДЛИ. 20 января 1771 — 15 июня 1800» было выбито рельефом на надгробной плите под ним. Была и эпитафия: «ЖДИ МЕНЯ!», но выразил ли таким образом капитан Ридли свое отношение к потустороннему или просто, в силу ревности, попытался распространить свою власть даже на мертвую жену, этого уже никто никогда не узнает. Я пошла к следующему саркофагу, предполагая, что там похоронен капитан, но ошиблась. Это был гроб Глории — девочки, колыбельку которой разломали сегодня, через полтора века после ее смерти, причем сделал это ее «трансформировавшийся» праплемянник, который в настоящее время представлял собой парализованного одиннадцать лет назад старика… Господи, какой бред! И все-таки я задержалась у него дольше, чем у первого. Словно тот факт, что я видела уничтожение колыбельки, сделал мне более близкой ее обладательницу. Я вспомнила сказанные вчера слова Алекса: «Сентиментальное решение первого Валентина вернуть в дом свою бывшую няню стоило жизни его двухлетней дочери». А теперь… разве вполне несентиментальное решение госпожи Ридли приютить меня не стоило жизни Тине? На какой-то миг от этой мысли я просто окаменела — так и застыла, уставившись на каменную плиту под каменным, установленным в нише гробом. Потом замотала отчаянно головой: как вообще у меня могла зародиться подобная «мысль»… если, конечно, кто-то другой мне ее не внушил…

Дальше я пошла быстрее. На плитах под десятком следующих гробов были выбиты лаконично, без эпитафий и тому подобного, неизвестные мне женские имена. Женщины, все с фамилией Ридли — супруги, незамужние дочери, второстепенные фигуры, в отличие от первородных сыновей, которые, по упорному стечению обстоятельств, все время оказывались единственными.

Я дошла до конца второго ряда, здесь было гораздо темней, но несмотря на это, я без труда различала надписи — черные на серых плитах. Так или иначе, с правой стороны я так и не нашла то, что искала; мне попалось лишь одно мужское имя, но не Арнольда, а какого-то Линдзи, тоже Ридли, по всей вероятности, внебрачного сына похороненной перед ним «Джоаны Ридли. 9 сентября 1876 — 29 октября 1933».