Их первая — а похоже, что и последняя — встреча подошла к концу. И Грайс подумал, что зря назвал ее тайным свиданием. Видимо, его просто экзаменовали. И он вовсе не был уверен, что успешно выдержал экзамен.
Молча открыв сумочку — Грайса больше не тянуло шутливо осведомиться о наборе казенных ручек, и он тоже смолчал, — Пам вынула из нее какую-то потрепанную брошюрку вроде политического манифеста или ученого трактата. Уж не собирается ли она завербовать его в Фабианское общество?
— Возьмите-ка, — сказала она. — Только не забудьте отдать, когда прочитаете, а то их осталось у нас очень мало.
Пам, стало быть, все же принесла ему пресловутый альбионский справочник. Если б это был жест дружелюбия — или, еще лучше, особого внимания, — Грайс, конечно, почувствовал бы теплую благодарность. Но Пам вела себя как суровый воспитатель.
— Спасибо, вы очень любезны. — Грайс надеялся, что в его голосе слышится оттенок холодного безразличия. — Но я уже ознакомился с ним — благодаря Копланду.
А вот этого говорить не следовало. Теперь придется как-то заметать следы.
— Он лежал на его архивном шкафу.
Пам, неизвестно почему — если только она не подозревала, что он лазал в шкаф за конфетами, — устремила на него один из тех странных взглядов, которыми она обменивалась с Сидзом в «Лакомщике», когда они препирались об альбионской труппе.
— И много вы узнали?
— Да не очень. Вот, к примеру, там есть длинный-предлинный перечень наших дочерних компаний, но ни словом не упомянуто, чем они — или сам «Коварный Альбион» — занимаются.
— Вы правы, — сказала Пам с тем же таинственным видом, который она напустила на себя тогда в «Лакомщике», бросив свое «Вот уж действительно» в ответ на Грайсов вопрос, чем занимается их фирма.
В «Лакомщике» ее заставил умолкнуть взгляд Сидза, но сейчас она замолчала без его помощи и, вставши, пошла к выходу, предоставив Грайсу решать самому, идти за ней или нет.
Однако, подымаясь по лестнице к входной двери, она на секунду остановилась — якобы чтоб надеть перчатки — и, окинув его задумчивым взглядом, интригующе сказала:
— Знаете, это может прозвучать глупо — да и выпили мы больше, чем нужно, — но я никак не могу сообразить, наблюдательный вы человек или нет. Вроде бы да, но иной раз вы не замечаете самых очевидных вещей.
— Я вообще-то стараюсь глядеть в оба, — немного обиженно пошутил Грайс, всем своим видом, однако, показывая, что ждет продолжения.
— Тогда, если вы заметите что-нибудь странное, обязательно мне скажите, ладно? — попросила Пам. — Только мне одной.
Грайс хотел задать этот вопрос, но не успел: она так быстро взбежала по лестнице, что он догнал ее только на улице.
Им обоим сразу стало холодно. Пам, несмотря на свои частые, как она ему сказала, выпивки с миссис Рашман — когда их автобусы еще останавливались в одном месте, — чувствовала себя после трех рюмок вина на голодный желудок не лучше, чем Грайс.
— Меня тошнит, — слегка пошатываясь, пролепетала она. — Мне надо в туалет.
— Неплохая идея, — бодрясь, пробормотал Грайс. Догоняя Пам, он, к счастью, заметил туалеты на площадке между двумя маршами лестницы.
Когда он вышел — его довольно долго рвало, — дверь в дамский туалет была открыта. На улице он Пам не увидел, но ему показалось, что в отдалении слышится стук женских каблучков. Он неуверенно двинулся к остановке и, завернув за угол, увидел отъезжающий автобус. Пам даже не помахала ему на прощание — если только в полупустом автобусе с запотевшими стеклами стояла именно она.
Да, неудачный выдался у него вечерок.
В понедельник, как раз перед выносом мебели из отдела и за несколько дней до ее исчезновения, на работу после отпуска вышел Ваарт, и Грайс перебрался за стол Хакима, который уже загорал, наверно, в Альгарве.
Грайс ошибся: он заранее решил, что Ваарт похож на южноафриканского правителя — не Форстера, а того, другого, — но выяснилось, что нет. Он напоминал Мики Руни. И хотя, возможно, его отец в самом деле был южноафриканцем голландского происхождения, сам он выглядел как типичный лондонец. По выговору он походил на рабочего, а по характеру оказался критиканом.
Грайс давно уже обнаружил, что в любом отделе есть свой критикан. Иногда их бывало даже несколько, но один обязательно подымался над общим уровнем и порой превращался в отдельскую достопримечательность. Критикан, как ему и положено, критически относился ко всем обычаям фирмы, а на каждое проявление бюрократизма неизменно отзывался риторическим: «Видели вы что-нибудь подобное?», или «Ну не великолепно ли?», или — у Ваарта — «Ничего себе!» Критикан, впрочем, был обычно человеком незлобивым и даже полезным — если не перегибал, конечно, палку, — служа предохранительным, так сказать, клапаном, когда в конторском сообществе накапливалось чересчур много недовольства.
