— Будьте уверены, — решительно и как можно
— Мы свяжемся с вами. — «Драматизировать обстановку» ему, стало быть, не хотелось, но от его последней реплики здорово разило мелодрамой. А впрочем, бог с ним: реплика-то была именно последней, и после нее он сразу ушел.
Грайс и Пам посидели сначала молча: он — скованно-смущенный, она — успокоенно-довольная. А потом Пам открыла новую эпоху в их отношениях, назвав его уменьшительно-ласковым именем:
— Бедный Клем!
Это было так неожиданно, что Грайс невольно обернулся, решив, что она увидела за его спиной какого-то своего знакомого. Никого не обнаружив, он несмело улыбнулся — этого Пам от него и ждала.
— Замучили мы вас?
— Что вы, нисколько! Все это чертовски интересно и удивительно. Мне даже трудно сразу как следует осмыслить ваш рассказ про альбионские группировки.
Пам, улыбнувшись то ли снисходительной, то ли нежной, то ли даже призывно-чувственной улыбкой, подняла правую руку и мягко прижала указательный палец к его губам. Это было совершенно незнакомое ему ощущение. А палец ее, хотя она только что держала холодный бокал, был восхитительно теплым.
— По-моему, мы и так слишком долго толковали сегодня о служебных делах. Я-то надеялась просто еще разок посидеть здесь с вами наедине, но Рон настоял чтобы мы обязательно сегодня поговорили все втроем.
Эти слова никак не объясняли ее придирок и насмешек в начале вечера; не говоря уж о пренебрежительных гримасах и сварливой раздражительности, но Грайс мысленно отмахнулся от своего недоумения. Он улыбнулся ей в ответ — немного криво; потому что она все еще держала палец на его губах, — и решил сидеть не шевелясь, в надежде, что, когда она опустит руку, их пальцы соприкоснутся на маленькой круглой столешнице.
Так и случилось — будто они задумали это вместе.
Грайсу было известно, что он склонен расстраиваться по пустякам, как сказала ему однажды молоденькая сослуживица на одной из его прежних работ. А вспомнил он об этом, когда исчезли шариковые ручки. Он как дурак расписался в получении месячного запаса ручек — три дюжины на отдел, — потому что Копланд куда-то отлучился. А к вечеру они бесследно исчезли. И теперь, если об этой пропаже узнают и начнут расследование, спросят в первую очередь с него.
Да, расстраивался он легко, но расстроить его могли только служебные дела. Если бы жена сказала ему поутру: «Все, с меня хватит, я ухожу», — а явившись на работу, он узнал бы, что начальник хочет сделать ему «втык», он тотчас же забыл бы про свои семейные неурядицы. Печально, как говорится, но факт.
Пока что он для себя еще не решил, можно ли считать его отношения с Пам служебными. А почему бы, собственно, нет? Ведь какой-нибудь шутник вполне мог бы сказать, что у них назревает
Домой он приплелся около восьми и «под мухой»: после ухода Сидза они выпили еще по два бокала вина, и Пам охарактеризовала его личность: «Вы тугодум, но решившись на что-нибудь, наверняка уж не отступитесь от своего решения». Она была права, умница, совершенно права. Никуда она от связи с ним не денется — так он решил. Пусть про это узнает и ее муж, и его жена, и весь «Альбион», пусть их обсуждают в «Лакомщике», как несчастного Каргила из Отдела зарплаты и его убогую не миссис Каргил, пусть Пам даже забеременеет… но тут он пожалуй, здорово забежал вперед, ее месячные пока что не его забота. Ну а не забегая вперед, он может все же сказать, что связь у них рано или поздно начнется. Ему было и страшновато, и весело.
Но проклятущий Сидз вытеснил у него из головы милую Пам. Лежа без сна в постели, он до глубокой ночи размышлял о телефонном звонке Лукаса. Если все, что рассказали ему Пам и Сидз правда, если у них в «Альбионе» действительно творится что-то непонятное, то Сидза, по его мнению, чего бы оно ни стоило, надо, пожалуй, назвать архинепонятным господином. Допустим, их рассказ про альбионские группировки — не вымысел Сидза, ярко приукрашенный воображением Пам, которая, в общем-то, могла оказаться куда более доверчивой, чем думал поначалу Грайс. Допустим, что под названием «Британский Альбион» скрывается
