И тогда я сел со скрещенными ногами посреди покинутого лагеря и задумался. Я вспоминал, как она выглядела, когда купалась в реке. Я вспоминал её в лагере несущей воду, помогающей Туле, ухаживающей за костром, прислуживающей мужчинам. Я пытался понять, что такого было в ней, что так отличало от других? Безусловно, она больше не была той испуганной, угловатой девчонкой, каковой её продали в Брундизиуме. Теперь её движения были красивы. Они быстро учатся таким вещам. Знали ли они о том, какой эффект, спрашивал я себя, такие мелочи могли оказать на мужчин. Я предположил, что знали. Казалось, у неё неплохо получалось справляться с обслуживанием, по крайней мере, на фоне других рабынь. Она была послушна, покорна, приятна, привлекательна, красива, робка и отчаянно надеялась понравиться, отлично понимая, что следствием малейшего дефекта в обслуживании могла бы быть встреча с плетью. Теперь я знал, что она побывала в рабском бараке, хотя сам я её там ни разу не видел. Не то, чтобы я её искал, да и какое для меня могло бы иметь значение была она там или нет. Вы должны понять, что она меня совершенно не интересовала. Да и не интересует теперь. Если бы я обнаружил её там, на цепи, в темноте, осветив её лампой, сомневаюсь, что я снизошёл бы воспользоваться её услугами. Несомненно, я прошёл бы мимо, отдав предпочтение другим рабыням, лучшим рабыням. И всё же у меня не было никаких сомнений в том, что рабский барак кардинально изменил её. Он зачастую оказывает такое воздействие на женщин. Она больше была не в состоянии ничего поделать с собой. К настоящему времени, несмотря на любые отговорки, которые она могла бы придумать, несмотря на деланные безразличие или незаинтересованность, несмотря на любые торжественные заявления об обратном, горючий трут уже тлеет под её тонкой, откровенной туникой, и для того, чтобы он вспыхнул, порой может быть достаточно взгляда или прикосновения. Мы делаем их рабынями, и они быстро учатся просить. Теперь я уже не думал о ней, как о низкосортном рабском товаре, разве что, по-прежнему относясь к ней, как варварскому мясу в ошейнике. Помнится, Аксель относился к ней без особого презрения. Я представил её, выставленной голой на сцену аукциона, в цепях, пританцовывая двигавшейся под мелодию флейты и барабана, послушную плети аукциониста. Какое невыразимое удовольствие обещал бы её живот тому мужчине, который её купит. Нет, подумал я, она не была совсем уж непривлекательной. Ничуть. Возможно, прикинул я, она могла бы принести целых два с половиной тарска серебром. Пока что мне было трудно сказать это наверняка. Мне вспомнился тот первый раз, когда я увидел её, давно, в проходе огромного магазина, поражённую, испуганную, однозначно рабыню, просто ещё не носящую ошейника. Не без усмешки вспомнил я те диковинные, скрывающие фигуру предметы одежды, в которые она тогда была одета.
Как посмела она, рабыня, так скрывать себя? Разумеется, она должна была быть раздета и выпорота за такое нарушение правил приличия! Почему мужчины Грязного Мира не оценивают своих женщин, не делят их на рабынь и свободных, почему они не проследили за тем, что те, которые были рабынями и должны быть рабыни, не были одеты и украшены соответственно тому, кем они были? Уверен, всем было бы гораздо приятнее, видеть их настолько отличающимися. С какой стати им нужно было разрешать смелость без разбора смешиваться со свободными женщинами? Неужели они не понимали, что были рабынями?
Впрочем, разве не все женщины — рабыни, выведенные таковыми в течение более чем тысячи поколений?
Но я заключил, что в тот момент она ещё не знала того, что принадлежала тунике и ошейнику, в которых ей вскоре предстояло оказаться, став простой гореанской кейджерой.
Я размышлял, сидя в одиночестве посреди покинутого лагеря.
Я прекрасно понимал, что с каждым аном, вероятность обнаружения рабыни, прежде чем до неё доберётся какой-нибудь из лесных хищников, быстро уменьшалась.
С какой стати меня это должно было волновать?
Но я не знал, где её искать, или хотя бы начинать поиски.
Потребовались бы сотни мужчин, чтобы прочесать тысячу пасангов этих необъятных лесов. А у меня был всего лишь один мужчина, я сам, который мог последовать за сотней ложных следов.
Даже будь в моём распоряжении Тиомен, где бы я смог найти для него однозначный запах?
