«Я не могу быть этим», — думала, но я знала, что это было именно то, чем я была. Моё бедро несло отметину, ясную, чёткую, однозначную. Её трудно было бы перепутать с чем-то ещё. Мою шею оттягивал тяжёлый металлический ошейник, к которому была прикреплена цепь, примкнутая к крепкому кольцу, прибитому к полу рядом с моей циновкой. Под этим ошейником был ещё один, лёгкий, металлический, плотно обхватывавший мою шею. Он оставался там, видимый, запертый, как и в то время, когда я могла вставать, ходить по лагерю, спешить к подозвавшему меня мужчине, приносить что-нибудь или уносить, убирать, стирать, гладить, выкапывать корни, собирать ягоды, исполнять любые обязанности, какие бы мне ни поручили. А ещё раньше у меня была туника, столь волнующая мужчин, в которой я чувствовала себя выставленной на всеобщее обозрение и уязвимой! Она совершенно не скрывала меня от их восхищённых взглядов!
Мои ногти процарапали по циновке, из глаз брызнули слёзы.
А как возбуждали меня такие вещи, моё клеймо, мой ошейник, моя туника! Какими правильными они казались на мне! Какой женственной чувствовала я себя с клеймом на бедре, ошейником на горле, и в практически ничего не скрывающей рабской тунике на теле! Какой замечательной и прекрасной частью природы я была! Насколько отличалась я от мужчин!
Возможно ли это, чувствовать себя ещё больше женщиной?
И насколько взволнованна я была, будучи такой. Никогда в бытность мою на моей родной планете я не чувствовала себя настолько женственной, настолько женщиной! Здесь, наконец, я была той, кем я была, окончательно, законно и радостно, женщиной, принадлежащей и беспомощной рабыней!
«Нет, — думала я, — нет! Я должна бежать. Я должна бежать!»
— О-х, о-охх! — выдохнула я.
— Тише, — сказал он, — не напрягайся, маленькая вуло.
— Ай-и-и! — вскрикнула я.
— Кажется, маленькая вуло собирается взлететь, не так ли? — спросил он.
— Вы уже достаточно сделали со мной, — простонала я. — Позвольте мне отдохнуть!
— Мне любопытно посмотреть, что Ты собой представляешь, — усмехнулся мужчина.
Он приподнял меня, перевернул и повалил на спину, для своего удобства, как неодушевлённый предмет, как животное, которым я была.
— Я покажу вам, кто я! — сердито закричала я, выгибаясь всем телом.
Но меня грубо вернули на место и прижали к полу. А потом последовали три удара хлыстом. Я задёргалась, перекатилась на бок и сжалась в комок, пытаясь сделаться как можно меньше.
— Простите меня, Господин! — взмолилась я.
Мужчина отложил хлыст в сторону, но он оставался у него под рукой.
— А теперь давайте посмотрим, что можно сделать с тобой, — промурлыкал он.
Он был терпелив, его руки сильны, а прикосновения уверенны. Гореанин, он знал толк в обращении с рабынями. Возможно, через его руки прошли сотни беспомощных рабынь, таких, какой теперь была я. Что мы могли поделать с собой, если нам не было разрешено что-либо с собою делать?
Я тихонько заскулила, а затем, внезапно, у меня перехватило дыхание.
— Да, — прокомментировал он, — со временем Ты станешь горячей маленькой самочкой урта.
Я снова не смогла сдержаться, издав протяжный стон.
— Однажды, — сказал мужчина, — Ты завяжешь узел неволи в своих волосах и поползёшь к мужчине с мольбой о его прикосновении.
«Конечно, нет, конечно, нет», — повторяла я про себя.
— Ты же не прекрасная, благородная, гордая, свободная гореанская женщина, — напомнил мне он. — Ты — всего лишь варварка.
