Конечно, это не был тот, чьи объятия я так хотела ощутить, в чьей власти я жаждала оказаться. Это не был тот, чей голос я, казалось, слышала сотни раз, но всякий раз обнаруживала, что опять ошиблась. Это был не он, чей образ так часто рисовало моё воображение, не он, перед кем я в своих мечтах спешила встать на колени. Это был не он, в чьей власти я желала лежать беспомощной, чей голос так часто фигурировал в моих надеждах и сердце, чей образ намертво врезался в мою память после наших встреч в торговом центре, на складе на моей прежней планете и выставочной клетке на Горе! Именно в его цепях я жаждала отдаваться, именно его верёвки я так хотела почувствовать, именно на алтарь его похоти я мечтала быть брошенной, беспомощно предложенная его власти.
«Нет, нет, — думала я. — Я должна ненавидеть их всех, всех, даже его, которого я так безуспешно пыталюь выбросить из своих мыслей. Как я должна ненавидеть его. Ведь это он, помимо моей воли, принёс меня в этот мир, где меня заклеймили, надели ошейник и продали! Ведь это по его вине я подверглась стольким унижениям, оказалась на этой цепи, в этом грубом, примитивном месте, на далёкой планете!»
«За что мне выпал такой жребий? — спрашивала я себя. — Как могло случиться, что я, такая умная, образованная, рафинированная, чувствительная и гордая оказалась здесь?»
— Ты готова, — констатировал он.
— Да, Господин, — прошептала я.
«Будьте милосердны, Господин, — мысленно умоляла его я. — Не оставляйте меня в таком состоянии!»
— Интересно, думаешь ли Ты до сих пор о себе как о свободной женщине, — проговорил посетитель.
— Господин? — не поняла я.
— Интересно, думаешь ли Ты до сих пор о себе как о свободной женщине, — повторил он.
— Нет, Господин, — поспешила заверить его я.
— Вот мы сейчас это и проверим, — усмехнулся мужчина.
— Господин?
— Сейчас я открою дверцу твоей клетке, маленькая вуло, — сообщил мне он, — и Ты сможешь взлететь.
— Господин? — пролепетала я. — Ай-и-и!
— Улетай, — приказал он.
— Ай-и-и-и! — закричала я, а потом снова, и снова.
Меня трясло, мой тело выворачивало так, что он, казалось, напрягая все свои силы, едва мог удерживать меня.
Затем он встал, а я осталась обессилено лежать у его ног. Конечно, я была лишённым выбора сосудом его удовольствия, с которым он теперь сделал всё что захотел. Но он, конечно, должен был знать, даже если это ему совершенно неинтересно, что рабыня тоже чувствует, дрожит, вскрикивает и испытывает тысячу восторгов, бывших следствием её условия и ошейника. Безусловно, он подошёл ко мне с добротой и терпением, даже если только из любопытства. Нас могут использовать тысячей способов, причём, зачастую походя, придавая этому значения не больше, чем случайному шлепку. Наши чувства — ничто. С нами может быть сделано всё, что захотят господа. Мы — рабыни.
— Пожалуйста, Господин, останьтесь со мной, ещё хотя бы ненадолго! — попросила я, умоляюще глядя на него.
Я хотела объятий, поцелуев, хотела чувствовать защиту его рук, тепло его тела, лежащего рядом, хотела просто поговорить с ним.
Но мне осталось только с грустью наблюдать, как свет тонкой свечи удаляется по проходу.
Я не могла поверить в то, что было со мной сделано, в то, что я чувствовала, в то, как я изменилась, в мою неконтролируемую реакцию.
— Господин! — крикнула я ему вслед.
Но он ушёл. А я осталась здесь, лежать на циновке, как и положено использованной рабыне.
Больше я не отваживалась думать о себе, как о свободной женщине, если я вообще когда-либо это делала. Я знала, как я отдалась. Это была капитуляция рабыни. Во мне больше не оставалось в этом ни малейших сомнений, если они вообще когда-либо были. Теперь я осознала себя рабыней. Я была ей, только ей, и ничем другим.
В произошедшем не было ничего от свободной женщины. Это была капитуляция ничего не стоящей, никчёмной рабыни, содрогающейся в спазмах и беспомощной в руках господина.
Меня душила злость. Какой одинокой и несчастной я себя чувствовала.
От меня отмахнулись, как можно отмахнуться только от рабыни.
«Я должна бежать», — решила я.
Мне никогда снова не стать свободной женщиной. И я это знала. Но я и не намеревалась бежать, как могла это сделать свободная женщина. Я собиралась убежать, как могла бы сбежать рабыня, рабыня, которой, как я знала, я была. Я всегда была рабыней, но, по крайней мере, я могла бы быть беглой рабыней!
Девушки в рабском бараке подолгу не задерживались. Одних уводили, на их место приводили других. Я предположила, что контингент следовало время от времени освежать. Значит, рано или поздно, я тоже должна буду снова оказаться снаружи в лагере, где меня, разумеется, приставят к исполнению уже ставших привычными задач. А что, если меня отправят накопать корней или набрать хвороста? В этом случае будет нетрудно проскользнуть между вешками и раствориться в лесу. Главное, сделать это рано утром, когда одни ларлы уже будут заперты, а другие ещё не выпущены. Обычно большинство из них дежурят ночью.
Я смогу убежать!
