Диса перенесла тарелки и палочки для еды в большую комнату, встала у окна и посмотрела на Валлингатан. Деревья светились светлой летней зеленью. Ее взгляд соскользнул с красивых домов квартала возле гостиницы «Норра Банторгет», где Йона жил уже год.
Диса расставила приборы на молочно-белом столе, вернулась на кухню и выпила вина. Оно потеряло терпкость – слишком долго простояло в тепле. Диса подавила желание сесть на лакированный деревянный пол и спросить, нельзя ли им пообедать на полу, руками, забравшись под стол. Вместо этого она объявила:
– Мне сделали предложение.
– Предложение?
Диса кивнула. Ей на мгновение захотелось одновременно и позлить Йону, и не делать этого.
– Расскажи, – спокойно попросил Йона и понес поднос с суши в большую комнату.
Диса снова взяла бокал и легко сказала:
– Ну, один человек из музея полгода назад спросил меня, не поужинаю ли я с ним как-нибудь вечером.
– Неужели в наше время еще так делают? Приглашают дам на ужин?
Диса усмехнулась:
– Ревнуешь?
– Не знаю… немножко. – Йона подошел к ней. – Приятно, когда приглашают на ужин.
– Приятно.
Диса запустила пальцы в его густые волосы.
– Он красивый? – спросил Йона.
– Ну… довольно красивый, да.
– Здорово.
– Но он мне не нужен, – рассмеялась Диса.
Йона не ответил. Он отвернулся и замер.
– Ты знаешь, чего я хочу, – ласково сказала Диса.
Комиссар вдруг странно побледнел, на лбу выступили крупные капли пота. Он медленно поднял взгляд на Дису; что-то стало с его глазами – они сделались черными, бездонными, смотрели тяжело.
– Йона, – поспешно сказала она, – давай забудем. Прости…
Йона открыл рот, словно желая что-то сказать, шагнул к ней, и у него подогнулись колени.
Диса закричала, взмахнула рукой, бокал полетел на пол.
Она опустилась на пол рядом с Йоной, обняла его и зашептала, что все скоро пройдет.
Через минуту-другую по лицу Йоны скользнула тень, и выражение боли стало таять, словно его снимали слой за слоем.
Диса подмела осколки, потом оба в молчании сели за стол.
– Ты не принимаешь лекарство, – констатировала Диса.
– Я от него сплю на ходу. А мне нужно думать. Именно сейчас мне необходимо мыслить ясно.
– Ты обещал принимать таблетки.
– Обязательно буду, – согласился комиссар.
– Ты же сам знаешь, как опасно не лечиться, – прошептала она.
– Я начну пить таблетки, как только раскрою это дело.
– А если не раскроешь?
* * *
Издалека Музей северных стран напоминает безделушку слоновой кости, но на самом деле он построен из песчаника и известняка. Изящная мечта о временах Ренессанса, множество зубцов, башен и башенок. Музей был призван прославлять независимость северных народов, но когда его открывали дождливым днем лета 1907 года, союз с Норвегией уже распался, а король был при смерти.
Йона быстро прошел через огромный холл музея. Поднявшись по лестнице, он сначала долго стоял, глядя в пол и собираясь с мыслями, а потом медленно двинулся вдоль освещенных витрин. Взгляд ни за что не цеплялся. Йона просто шел мимо с отсутствующим видом, погрузившись в свои мысли.
Хранитель уже ждал его возле одной из витрин.
Комиссар сел и стал рассматривать похожий на сложенные ладони саамский свадебный венец с восемью зубцами. Венец мягко золотился в освещенной витрине. В ушах у комиссара зазвучал голос, перед глазами встало лицо, улыбавшееся ему, когда он в тот день сидел за рулем. Шел дождь, и лужи сияли на солнце, словно их подсвечивали из-под земли. Комиссар обернулся, чтобы проверить, хорошо ли сидится Люми на заднем сиденье.
Венец, сплетенный как будто из светлых веток, кожи или волос. Обещание любви и радости. Глядя на него, комиссар вспоминал серьезный рот своей жены, ее волосы цвета песка, падавшие ей на лицо.
– Ну, как дела?
Йона с изумлением посмотрел на хранителя. Тот работал здесь уже давно. Человек средних лет, с бородкой; он все время тер глаза, от чего те были красными.
– Трудно сказать, – промямлил Йона и встал.
Когда он уходил из музея, в памяти ощущением потери держалось воспоминание о маленькой руке Люми. Он просто обернулся проверить, хорошо ли ей сидеть, – и вдруг почувствовал ее прикосновение.
Йона с Сагой ехали в головной офис «Силенсиа Дефенс», говорить с Понтусом Сальманом. С собой они везли фотографию, испорченную техниками-криминалистами. Оба молчали, направляясь по семьдесят третьей дороге, грязной колеей бежавшей вниз, к Нюнесхамн.
Два часа назад комиссар рассматривал замечательно четкое изображение четырех человек в ложе: Рафаэль – спокойное лицо и жидкие волосы; Пальмкруна – расслабленная улыбка и очки в металлической оправе; Понтус Сальман – благовоспитанный мальчик; Агата аль-Хайи – морщины на щеках, тяжелый умный взгляд.
– Мне вот что пришло в голову… – заговорил Йона, взглянув на Сагу. – Если мы подпортим фотографию, изменим картинку так, чтобы Сальмана стало трудно рассмотреть…
Он замолчал и погрузился в размышления.
– И чего мы этим добьемся? – спросила Сага.
– Он не знает, что у нас есть четкий оригинал, так?
– Может не знать. Он наверняка предположит, что мы постарались улучшить изображение, а не наоборот.
