Диверсант послушно опустился на лежанку, поерзав босыми ногами по холодному земляному полу. Судя по его напряженному лицу, ничего хорошего он от визита этого темноволосого человека с большим хищным носом не ждал. И взгляд темных глаз Когана не выражал ни сочувствия, ни угрозы. Он был холодным, почти равнодушным. И это было страшнее всего. Что может быть страшнее равнодушия к тебе со стороны людей, которые могут тебя убить, чтобы не возиться с пересылкой куда-то, чтобы не писать каких-то бумаг. Ты для них балласт, и они запросто могут от тебя избавиться. Если тебя хотят убить из чувства ненависти, здесь действуют хоть какие-то эмоции. А вот когда равнодушно, то это страшно вдвойне. Ты для своих палачей уже не человек, а мертвец.
– Страшно умирать, да? – нарушил молчание Коган и лениво зевнул.
– Вы… Вы хотите меня расстрелять? – не смог сдержать волнения Дмитренко.
– Ты знаешь, Богдан, – задумчиво произнес Коган, – ценность жизни каждого человека определяется ценностью его личности. Ведь как было во все времена, особенно когда процветал рабовладельческий строй. Рабов много, жалеть их нечего. Всегда вместо погибших можно купить или захватить новых. Да, если раб хороший мастер, то он ценен. В наше время изменилось многое, исчезло рабовладельческое общество, но ценность человека на войне по-прежнему неизменна. Ты скажешь, что как же тогда демократия, равенство в правах для всех граждан страны? Вот, знаешь, обеими руками за эти слова, душой просто за равенство. Но твоя беда в том, что ты предатель своей страны, своего народа, ты враг! Ты убийца и диверсант, ты совершаешь преступления против своего народа и своей страны. И на что ты рассчитываешь? На то, что кто-то будет в этих условиях заботиться о твоей шкуре? Правильно понимаешь! Заботиться будет тот, кому твоя шкура нужна. Ну, поговорим о твоей шкуре?
– Я не… Не понимаю. – Дмитренко снова облизнул пересохшие губы. – Я же все рассказал вам, я раскаялся и согласился помогать!
– Да ну? – Коган сделал изумленное лицо. – Раскаялся? И мне теперь сбегать за орденом для тебя? Или облобызать с благодарностью за такое счастье для Родины?
Борис неожиданно встал и, подскочив к диверсанту, схватил его за воротник гимнастерки. Тряхнув Дмитренко пару раз, он подтянул его лицом к себе и зарычал:
– Раскаялся или нет, но ты как был подонком, так им и останешься! Прощения хочешь, человеческого отношения к себе? Да ты даже не понимаешь, через что тебе надо пройти, чтобы не заслужить, нет – вымолить себе прощение народа! Матерей, стариков! Ты теперь должен из кожи вылезти и снова натянуть ее на себя! Наизнанку! Ты всю оставшуюся свою никчемную жизнь, если хочешь жить, должен ходить опустив глаза! Где Вальтер Фрид? Где его искать?
– Я не знаю. Он оставил нас и приказал искать подходы к станции, искать место для закладки взрывчатки.
– Значит, он должен вскоре вернуться? Как скоро?
– Он сказал про три дня…
– Куда он пошел? Другие группы, еще есть люди, кроме тех, что мы перебили?
– Думаю, что есть еще одна группа человек в десять, которая должна была взорвать какой-то склад. Или поджечь. То ли с продовольствием, то ли с бензином!
– Связь? Как он поддерживает связь с командованием?
– У нас не было рации, – замотал головой диверсант. – Мы получали приказ, и все, только его здесь и выполняли. Но я думаю, у Фрида еще был пароль для немецких командиров. На случай, чтобы не застрелили, чтобы знали, что он свой. Я думаю, что командиры частей на этом участке предупреждены, что здесь работает диверсионное подразделение.
– Так, уже лучше! – похвалил Коган. – Продолжай, покупай себе жизнь! Назови пароль!
– Onkel Albert bat mich, sich um Bert zu kümmern [2], – выдавил из себя диверсант и опустил голову.
Когда Коган, вытирая потный лоб платком, подошел к нам, выглядел он так, будто все это время копал траншею. Уставший, вспотевший, но довольный. Борис подошел к карте, встал рядом с Буториным и, глядя на карту, стал пересказывать все, что произошло во время допроса. Мы молча слушали, хмурясь все больше. Значит, не всю банду мы перебили, значит, угроза еще существует. И нет гарантии, что Фрид-Федорчук бросился к своим хозяевам передавать документы. Мог и отправиться выполнять другой приказ – взорвать какой-то склад.
– В чистом поле складов не строят, – сказал Буторин, проведя пальцами по карте. – Склады устраивают обычно там, где существуют подходящие помещения или здания уже не один десяток лет. Где к ним уже давно есть подъезды. Я имею в виду то, что это склады действующие и еще не вывезенные на восток.
– Какие склады могли еще не вывезти при приближении фашистов? – поднял палец Сосновский. – Те, что являются военными складами и предназначены для снабжения действующих частей. Склады дивизий и корпусов. Не ниже рангом.
– Но все же он мог и отправиться передавать документы, – напомнил я, – какому-то командиру одной из частей вермахта в удобном для этого месте. «Трое суток», он сказал?
