Прорыв нам обошёлся дорого, больше шестидесяти процентов дроидов было потеряно, в живой силе потери составили до пятнадцати процентов, из них безвозвратных только пять, но это пока, до точки было ещё несколько километров, которые надо было преодолеть под огнём упорно лезущих необронов. Раз в пару минут Марк сухим голосом докладывал потери, а я копил злость для Фрайса, искренне надеясь, что встречу его там, чтобы предъявить ему всё увеличивающийся счёт человеческих жизней.
Мы рвались вперёд, винтовку Рраума переломило прямым попаданием чего-то крупнокалиберного, хорошо ещё, руки не оторвало, скользнувший по броне снаряд оставил оплавленную борозду, отбросив майлара назад. Сейчас в его руках была штурмовая винтовка кого-то из десантников. Мне опять прилетело в ту же ногу, что и на Севене, даря незабываемые ощущения подвижного бревна.
Пара километров, устланные техникой и телами людей, малая жертва за безопасность всей Галактики, чтобы успеть прорваться вперёд любой ценой. Я понимал это, люди вокруг меня тоже это понимали и гибли, отчаянно бросаясь в атаку, не давая этому потоку остановиться, потерять напор, завязнуть в массе синтетиков, выстраивающих заслон за заслоном на нашем пути.
– Здесь! – пробился голос Рраума сквозь кровавый туман, затянувший сознание.
Полторы роты, всё, что осталось от батальона, почти без дроидов, совсем без УРО, уже вливалось в раскрытые створы, туда, к нашей конечной цели.
Ворвавшись внутрь, смели необронов, оказавшихся, неожиданно, в малом числе, почти без остановки дошли до самого места. Как вдруг передовой отряд доложил, что там идёт бой. Необроны воевали ещё с кем-то.
Когда я добрался до них, десант уже добивал последних, ещё трепыхающихся синтетиков. Мрак аварийного освещения разрывали только отдельные вспышки контрольных выстрелов да светился, переливаясь оттенками красного, странного вида активированный пульт.
Подбежав к нему, я уставился на непонятные закорючки, всё отчетливее понимая, что не имею абсолютно никакого понятия, что это и куда нажимать, чтобы не доломать всю систему окончательно.
Тут странный скрежещющий звук разорвал тишину, раздавшись откуда-то слева. Расступившись, десантники открыли моему взору исковерканное тело, в котором я с трудом узнал некогда специального наблюдателя Совета Фрайса. Когда-то он был майларом, но сейчас перед нами предстала перекорёженная, насквозь кибернизированная машина, в клочья разорванная сотнями попаданий. Что удивительно, ещё живая.
Фрайс, вернее, то, что из него сотворили. Его глаза ещё не успели потухнуть, а по телу пробегала еле видимая дрожь. Похоже, это он бился здесь с необронами. Зачем и для чего, сложно уже сказать.
Медленно подойдя, я опустил оружие. То, что сделали с ним, я, пожалуй, и врагу не пожелал бы, настолько это было извращением живой природы, и единственное более-менее подходящее для него слово было – химера.
Глядя на эту неопрятную груду, залитую тёмной жидкостью, медленно вытекавшей из разорванных шлангов, я не чувствовал в себе той злости и ненависти, что была ранее. К этому и невозможно было испытывать ненависть. Только усталость накатила на меня.
Сняв шлем, не думая, что он может меня услышать, я негромко пробормотал:
– Вот мы и встретились, враг мой.
Но вдруг Фрайс забулькал, а его голова чуть повернулась ко мне, захрипев механическим голосом:
– Комаров… – Голос прервался шипением и шумом, но спустя пару секунд восстановился: – Пульт, комбинация по строкам, первая – семь, вторая – два, третья – семь, нижняя – проведи слева направо по шкале…
Метнувшись назад, я в точности воспроизвел указанные действия, ни на секунду не усомнившись в его словах, что-то мне подсказывало, что мятежный специальный наблюдатель мне не соврал. Пульт мигнул и, потухнув, сложился, уезжая под пол.
А Фрайс продолжил:
– Я бы желал человечеству сгинуть, но только не ценой гибели Империи. Неплохая шутка, да… – Он заперхал. – Вас спас тот, кто больше всего вас ненавидел.
– Неплохая. – Я смотрел, как он булькает, выдавливая из себя страшную пародию на смех. Всё-таки ошиблись неизвестные, не смогли до конца перебить остатки здравомыслия у этой злобной, но по-своему патриотичной твари.
Присев около него, я медленно поднял и приставил массивный ствол пистолета к его блестящему металлическому лбу. Да, в конце концов он сделал одно доброе дело, вот только не ради меня или стоящих вокруг до чёрта усталых солдат, ни ради людской расы, нет, погибни только мы, он бы и звука не вымолвил. Поэтому, переведя пистолет в автоматический режим и нажав на курок, я выпустил полную обойму, разнося пропитанные кибернетикой мозги. Не из ненависти, не из жалости, просто ЭТО не должно было жить.
Встав, я оглядел усталые лица, нашёл глазами лежащего на импровизированных носилках майора, который был ещё в сознании, кивнул и тихо, устало произнёс:
– Мы справились.
Внезапно глухая дрожь прокатилась по станции. Подбежал встревоженный связист.
