Цель реформистского направления — избегать конфликтов посредством институционализации (участия в управлении), посредством обещания реформ (например, в местах лишения свободы), устраняя устаревшее основание для конфликта (например, коленопреклонение канцлера в Польше[52]), уклоняясь от провокаций (например, мягкая позиция мюнхенской полиции и Федерального административного суда в Берлине), посредством признания недостатков (например, в общественном воспитании в Гессене и Берлине). Для реформистской тактики ухода от конфликтов характерна небольшая активность в пределах легальности и еще меньшая за ее пределами, так реформизм придает себе вид законности с конституцией под мышкой, он нацелен на интеграцию противоречий, он желает прекратить критику слева, сделать ее несостоятельной, он хочет удержать молодых социалистов в СДПГ. Становится несомненным, что реформистское направление в условиях длительной стабилизации капиталистического господства эффективно, но для этого требуются определенные предпосылки. Его эффективность зависит от экономического процветания, так как, например, мягкая тактика мюнхенской полиции куда более затратна, чем жесткие меры берлинской, это недвусмысленно дал понять шеф мюнхенской полиции: «Двое полицейских с пулеметом могут сдержать 1000 человек, столько же человек могут сдержать 100 полицейских с резиновыми дубинками. Без использования подобных средств требуется 300—400 полицейских». Реформистское направление не предполагает создание организованной и вообще какой бы то ни было антикапиталистической оппозиции — это тоже видно на примере Мюнхена.
Впрочем, под маской политического реформизма растет монополизация государственной и экономической власти. Чего добивался Шиллер своей экономической политикой[53] и что осуществлял Штраус своей финансовой реформой[54], так это усиление эксплуатации посредством увеличения интенсивности труда и разделение труда в области производства, посредством долгосрочных мероприятий по рационализации в области управления и услуг.
Сосредоточение власти в руках все менее встречающих отпор людей происходит без сбоев, если оно осуществляется без привлечения лишнего внимания, если при этом удается избежать ненужных провокаций, за которыми могут последовать неподконтрольные процессы солидаризации — такие выводы были сделаны из студенческого движения и из событий Мая в Париже. Поэтому «красные ячейки»[55] еще не запретили, поэтому допустили существование КП как ГКП, не отменив запрет КП[56], поэтому еще существуют либеральные телеканалы и поэтому некоторые организации еще могут считать себя не настолько глупыми, какими они являются на самом деле.
Возможности легальности, предоставляемые реформизмом, являются ответом капитала на атаки студенческого движения и внепарламентской оппозиции — пока реформистский ответ возможен, он более эффективен. Делать ставку на эту легальность, полагаться на нее, метафизически продлевать срок ее существования, статистически экстраполировать ее, желать защищать только ее, означает повторять ошибки стратегии «зон самообороны»[57] в Латинской Америке, ничего не усвоив, позволять формироваться и реорганизоваться эпохе реакции — не до тех пор, когда левых загонят в подполье, а до тех пор, когда их окончательно разобьют.
Вилли Вейер[58] как раз и не ставит на терпимость, когда на критику либеральной прессы, которая считает, что он своим алкогольным контролем делает всех водителей потенциальными нарушителями, нагло заявляет: «Мы продолжаем!» — чем показывает либеральной общественности ее ничтожность. Эдуард Циммерманн делает весь народ полицейскими, концерн Шпрингера превратился в берлинское полицейское управление, ведущий колонки в «Берлинер цайтунг» Реер показывает берлинским судьям, как нужно выписывать ордеры на арест. Имеет место массовая мобилизация в духе фашизма: принятие решительных мер, смертная казнь, ударная сила, введение в бой; новый подход, который привнесла в политику Бонна администрация Брандта — Хайнемана —Шееля[59], является внешней стороной этого процесса.
Товарищи, которые так легкомысленно увлекаются вопросом легальности и нелегальности, очевидно, неправильно оценили амнистию[60], впоследствии обезоружившую студенческое движение. Так как прекратилась криминализация сотен студентов, они отделались испугом, была предотвращена дальнейшая радикализация, им своевременно напомнили о том, чего стоят привилегии буржуазного существования студентов и социальный лифт, несмотря на сущность университета как фабрики науки. Так снова был установлен классовый барьер между ними и пролетариатом, между их привилегированными буднями-учебой и буднями работающих на сдельщине мужчин и женщин, которые не были амнистированы классовым врагом. Так еще на один шаг теория отдалилась от практики. Расчет «амнистия = примирение» оправдался.
