Конечно, Система не уступит нам территорию, и нет никакого средства, и в том числе никакой клеветы, которой они не решились бы использовать против нас.
И нет такой общественной силы, у которой была бы другая цель, кроме защиты интересов капитала тем или иным способом, и нет еще социалистической общественности, которая вышла бы за свои собственные рамки, за рамки своих кружков, своего мелкого сбыта, своих подписчиков, которая в основном еще не распрощалась со случайными, частнособственническими, индивидуалистическими, буржуазными манерами. Капитал контролирует все публикации, через рекламные фирмы, через тщеславие сочинителей, вписывающихся в раздувшийся истеблишмент, через советы по радиовещанию, через концентрацию на рынке прессы. Господствующая общественная сила — это сила правящего класса, распределяющая рыночные ниши, разрабатывающая идеологию, специфичную для всех слоёв общества, которую она насаждает ради своего самоутверждения на рынке. Журналистика — продажа. Сообщение — товар, информация — предмет потребления. Что не может быть предметом потребления, от того должно тошнить. Читательская лояльность к печатным изданиям с активной рекламой, рейтинги на телевидении — всё это позволяет подавлять в зародыше любые антагонистические, чреватые последствиями противоречия между СМИ и публикой. Кто хочет удержать свои позиции на рынке, должен присоединяться к самому влиятельному органу, формирующему общественное мнение; таким образом, зависимость от концерна Шпрингера растет по мере того, как растет концерн Шпрингера, который начал скупать местную прессу. Городская герилья не ожидает от этой общественной силы ничего другого, кроме ожесточенной вражды. Городская герилья должна ориентироваться на марксистскую критику и самокритику, и ни на что другое. «Кто не боится четвертования, может стащить императора с лошади», — говорит Мао.
Длительная и кропотливая работа — это постулат, который взят за основу городской герильей, поскольку мы не болтаем о ней, а действуем в соответствии с ним. Не оставляя для себя возможности вернуться к буржуазному образу жизни, не позволяя себе снова повесить революцию на гвоздь в доме типовой застройки, и, стало быть, не желая ничего другого, кроме того, о чем с пафосом говорил Бланки:
Некоторые говорят, что политические возможности организации, агитации и пропаганды еще долго не исчерпаются, и только когда они будут исчерпаны, можно поднимать вопрос о вооружении. Мы говорим: политические возможности нельзя использовать в полной мере, пока вооруженная борьба не признается в качестве цели политизации, пока наряду со стратегическим положением, что все реакционеры — бумажные тигры, не признается тактическое положение, что они — преступники, убийцы, эксплуататоры.
Мы не станем болтать о «вооруженной пропаганде», мы будем осуществлять ее на практике. Освобождение заключенного не имело под собой пропагандистских оснований, а затевалось лишь для того, чтобы вытащить его из тюрьмы. Налеты на банки, которые пытаются повесить на нас, мы совершали будто бы только для того, чтобы уничтожить деньги. «Блестящие успехи», которых мы, по словам Мао, должны добиться, «если враг изображает нас в самых темных тонах», только условно являются нашими собственными успехами. Большой шумихой, поднятой из-за нас, мы скорее обязаны латиноамериканским товарищам, которые уже провели четкую грань между собой и врагом, поэтому власть имущие здесь так «энергично выступают против» нас из-за подозрения в нескольких налетах на банки, будто уже существует то, что мы только начали создавать — городская герилья «Фракции Красной Армии».
