Несомненно, когда студенты, чувствовавшие свое духовное обнищание на фабриках науки, отождествляли себя с эксплуатируемыми народами Латинской Америки, Африки и Азии, пафос их был преувеличен; сравнение массового издания «Бильд цайтунг» здесь, в ФРГ, с массовыми бомбардировками во Вьетнаме представляло собой грубое упрощение; сравнение идеологической критики системы здесь с вооруженной борьбой там было надменным; мысль о том, чтобы самим быть революционным субъектом, — в известной мере эту идею распространяли, ссылаясь на Маркузе, — была невежественной, если принимать во внимание современную форму буржуазного общества и созданные им средства производства.
Именно потому, что студенческое движение исходило из конкретного опыта противоречия между идеей свободы науки и реальным положением дел в университете, поглощенном монополистическим капиталом, потому, что оно задумывалось не только как идеологическое движение, оно не выдохлось, пока, по крайней мере, теоретически, не добралось до основания связи между кризисом университета и кризисом капитализма. Пока им и их общественности не стало ясно, что ни «свобода, равенство, братство», ни права человека, ни Устав ООН не составляют содержание этой демократии; что здесь ценится то, что всегда считалось признаком колониальной и империалистической эксплуатации Латинской Америки, Африки и Азии: дисциплина, подчинение и жестокость для угнетенных, для тех, кто встает по ту сторону, протестует, сопротивляется, ведет антиимпериалистическую борьбу.
Критически настроенное в плане идеологии, студенческое движение рассматривало почти все сферы государственных репрессий как проявление империалистической эксплуатации: в кампании против Шпрингера[28], в демонстрациях против американской агрессии во Вьетнаме, в кампании против классового характера правосудия, в кампании против бундесвера[29], против чрезвычайных законов, в движении учащихся. «Экспроприируйте Шпрингера!», «Уничтожайте НАТО!», «Война — террору потребления!», «Война — террору воспитания!», «Война — террору квартирной платы!» — это были верные политические лозунги. Под их воздействием в сознании всех угнетенных должна была произойти актуализация созданных самим поздним капитализмом противоречий: между, с одной стороны, возникшими благодаря развитию производительных сил новыми потребностями и возможностями их удовлетворения, а с другой стороны — гнетом иррационального подчинения. Продуктом их самосознания явилась не организованная классовая борьба здесь, а отнесение себя к интернациональному движению, осознание того, что у них и у Вьетконга[30] — один и тот же классовый враг, и что поступать с ним здесь надо так же, как там Вьетконг поступает с «бумажным тигром» и со «свиньями»[31].
