— Глеб, я вынужден побеспокоить вас! Мне просто не к кому больше обратиться! Я не могу говорить по телефону. Мне надо встретиться с вами!
— Что-нибудь серьезное? — спросил Корозов.
— Более чем! Более чем! Более чем! — с запалом несколько раз повторил Гержавин потерянным голосом.
— Это срочно? — поинтересовался Глеб, удивляясь испуганному тону врача.
— Более чем! Более чем! — ответил дребезжащий голос.
Посмотрев на часы, Корозов спросил:
— Через час устроит вас? — и назвал место, куда подойти.
— Устроит, устроит, даже очень устроит, — торопливо отозвался врач и прервал разговор.
Ровно через час Глеб находился в назначенном месте. У торгового комплекса «Фрегат». Тротуар был заполнен людьми, но Корозов через лобовое стекло сразу увидел Гержавина, поспешно обгонявшего пешеходов, спешившего к парковке машин. Наклонив голову, всматривался в номера автомобилей. Высокий, сутуловатый, в осенней синей куртке, полы которой поднимал холодный ветер, и черной кепке, из-под которой торчали пронизанные сединой волосы. Увидел, как водитель Корозова моргнул фарами. Свернул к машине, быстро сел на переднее пассажирское сиденье. Лицо было бледным, неспокойным и растерянным. Такого лица Глеб у него никогда не видел. Врач повернулся назад, зацепился взглядом за глаза Корозова и не отрывался от них, как не отрывается от соломинки утопающий. Губы пошевелились, но явно вместе с языком не могли выговорить слова. И тогда Глеб спросил:
— Где удобнее поговорить? Здесь или отъедем?
Вздрогнув, оторвавшись от глаз Корозова, Гержавин рассеянно оглянулся, пробежал взглядом по лобовому стеклу, прошептал:
— Отъедем! Да, да, отъедем, — и взволнованно добавил. — Знаете, тут такое дело.
— Едем! — распорядился Глеб водителю.
Машина мягко тронулась с места, а Корозов проговорил, коснувшись рукой плеча Гержавинаа:
— Рассказывайте, Сергей Сергеевич! Не будем терять время. Что у вас стряслось?
Сильное волнение пробежало по телу врача, отразившись на мимике его лица:
— Кошмар, Глеб! Как из плохого сна. Я не знаю, что делать. Решил вам позвонить! — лихорадочно задвигался на сиденье и начал. — Недавно ко мне в отделение поступил молодой человек с пулевым ранением и большой потерей крови. Ранение серьезное. Парень, можно сказать, в рубашке родился. Ему сделано две сложных операции. Сейчас он находится в реанимации. Так вот, на следующий день появился какой-то Борис Фокин с группой людей и поставил у двери охранников. Охранять этого парня. Ну, ладно, охрана, так охрана. Какое-то время все было тихо и мирно. Но сегодня ночью ко мне в квартиру ворвались другие люди, подняли всех на ноги, навели на всю семью ужас. Втолкнули меня в кухню и предложили заработать большую сумму денег. Потребовали, чтобы я устроил пациенту летальный исход! — Гержавин произнес все это полутоном и так быстро, будто старался глотать слова, чтобы они больше не звучали нигде и никогда. Испуганный взгляд метался по салону, когда он рассказывал, как, угрожая смертью семьи, его вынудили дать согласие на их условия.
Слушая историю Гержавина, Глеб не задавал никаких вопросов. Подобные обстоятельства легко могут сломать любого обычного человека. Выложив все, врач глубоко задышал, у него перехватило горло, ему нужно было много воздуха. Теперь он как будто сам удивлялся тому, что из него вытащили такое согласие. Это невероятно, что он дал его. Но так произошло. И он теперь не знал, что делать, и тихо твердил:
— Ведь это невозможно, Глеб! Невозможно. Я же врач. Я лечу людей, — затих, прежде чем выдавить из себя. — Однако на этом не закончилось! — бегающие глаза остановились на одной точке, и голос приобрел обреченное звучание. — Когда я был на работе, они позвонили мне и сообщили, что моя семья у них. Я раздавлен, Глеб. Я боюсь за семью. Если не выполню их условия, погибнет семья. Пригрозили, чтобы в полицию не шел. Поэтому я отыскал вас. Мне не к кому больше обратиться.
Было ясно, кто-то хочет уничтожить охранника Фокина, как обычно уничтожают свидетелей. Гержавин попытался обрисовать внешность вожака. Но, видимо, как только в сознании всплывало его лицо, врача начинала бить бешеная дрожь и фразы становились неоконченными, будто вырванными из контекста, из которых трудно было собрать целостную картину. Полученный стресс был настолько велик, что Гержавин по несколько раз возвращался к одним и тем же деталям, всякий раз добавляя совершенно разные подробности. И, тем не менее, в голове у Глеба что-то сложилось. Насколько это соответствовало реальности, можно было только предполагать. Сергей Сергеевич умолк, словно выдохся, уставился в одну точку на сером пиджаке водителя, как будто хотел рассмотреть, как сплетаются нити в ткани, после чего вскинулся и, словно извиняясь, что сказал не все, прошептал:
— А еще, а еще голос такой отрывистый. Слова говорит, как будто хлещет ими. И сильный табачный запах от него, точно пропитан дымом, — и вздохнул. — Хотя от всех курящих людей несет табаком.
