Да, не прошло и часа с моего появления, а меня уже взяли в оборот. Кровь из вены, кровь из пальца, в пробирку, между стеклянными пластинками, вес, рентген, я ходила туда и обратно, разумеется, некогда даже было распаковать сумку. Не знаю, что и для чего хотели во мне установить, видимо, такой уж ознакомительный обычай. Признаюсь, в настоящее время, когда я это описываю, я хотела узнать побольше об этой предварительной фазе: для пущей солидности изложения, — но никак не могла пробиться ни к кому из тех, кто тогда мною занимался. Адъюнкт выехал на несколько лет, передает польский опыт в какой-то экзотической стране. А доктор М., мой «лечащий», сейчас в Штатах, этот, кажется, наоборот, сам чему-то учится. Я думаю, будь они на месте, то во имя конспирации в борьбе, как и в любой борьбе на жизнь и на смерть, которая нас тогда связывала, они не отказали бы мне, без всяких выкрутасов, в профессиональных комментариях для книги. А так от моего неуместного любопытства некий анонимный врач отделался, назначив какой-то туманный срок в своем, разумеется, до предела загруженном графике. Наверное, так оно и было, но я не могу ждать несколько недель, когда пишу два года, когда книга уже дошла до этого места. А впрочем, может быть, и ни к чему задумала я нашпиговать ее медицинской лексикой, ничего это не даст; не знаю, делали ли со мной больше, чем в других отделениях других больниц, тогда никто не развлекал меня информативными беседами, просто кололи тут и там, исследовали в разных местах, возвращали в палату и вновь вызывали, только этот маятник, который я тогда собой являла, и остался сегодня в памяти. И, господствуя над этим, нарастание чего-то, как в драме, перед кульминацией, нарастание еще неотчетливое, но ощутимое, сгущался этот атмосферный столб, в котором я двигалась, не было спешки, не было нервозности, только шаги все быстрее, вызовы все чаще, и, видимо, это был сгусток явлений объективных, а вовсе не приведенных в действие зажатым в кольцо воображением, потому что, когда я в очередной раз присела на койку, уже застеленную для меня, присела, вновь готовая трусить по коридору и боковым крыльям здания, одна из женщин первой нарушила мое одиночество, покончив с оценочным этапом. Она встала с койки, пошла в коридор с сигаретой, я увидела, что она двигается вполне нормально, абсолютно, как будто тут имела место какая-то ошибка, но по дороге остановилась около моей кровати и сказала:
— Быстро они с вами управляются.
Сказано это было с каким-то подтекстом, только я его не расшифровала. То ли зависть, то ли что-то вроде сочувствия, то ли первая попытка установить контакт? Я восприняла только ее предложение заговорить и полную неотчетливость ее слов, как обычно, когда нельзя соизмерить моменты своего напряжения с какой-либо сравнительной шкалой.
Я могла бы и над этим задуматься на моем островке временного бездействия, если бы могла. Если бы сумела включить рассудок во включенные скорости, если бы мне дали хоть немного передохнуть. Но возле меня уже стоял врач, м о й врач, вот он и отвел меня недалеко, в нашем же отделении, на сеанс с глазу на глаз. Эскулап был высокий, удивительно красивый, ну прямо сущий Гарри Купер, только потемнее и помоложе, чем тот, каким я его помню. Может быть, он прочитает здесь мое мнение о нем, пусть улыбнется, пусть раздуется от довольства, это мой ему презент. Он был смуглый, видимо загорелый — или от рождения или от недавнего солнца, — этот колорит подчеркивали темные очки, за которыми он скрывал глаза, что мне мешало, потому что я хотела во время исследования смотреть в них. Он мог быть мужчиной, я могла быть женщиной, с соответствующими улыбками, но там обязывали иные правила. Я стояла перед ним обнаженная, отвернувшись, хотя знаю, что он меня не видел, так как смотрел только на свои руки и мои груди, из них левая была гораздо важнее, потому что в ней было это место, этот орешек, первопричина всего. Пальцы у него были ловкие, пальцы хирурга, не у каждого такой талант в руках, талант всегда на грани риска, который может привести и к успеху, и к гибели. Достаточно слишком довериться ему. Но сейчас руки у него слепые, они мнут, ищут, давят на лимфатические узлы, я уже знаю, что это важно, оттуда как раз поступает сигнал тревоги, если этот сигнал есть, но не всегда; там, бывает, находится центр болезни, это я уже знаю, но теперь одно механическое неудобство, кроме него, я не чувствую в ткани ничего, он велит расслабиться, хотя результата все равно никакого: ведь мы оба выполняем только обязанность, чтобы соответствующим жестом продемонстрировать полное незнание. Происходит это довольно долго, и я чувствую, как мне нужна сигарета, чувство это просто неожиданное, вероятно, подсознание хочет увести меня отсюда, но не оно передает мне теперь импульсы, так что я убегаю иначе.