Зато вот дядя Янек все время вносил в семью конфликтные ситуации и альтернативы: либо молчание, как будто его вообще нет, либо крик из-за того, что он вообще родился. Не знаю, чему и как он учился в нормальные школьные годы, но на моей памяти он возник как прогуливающийся по городу молодой человек в небрежно-изысканном туалете, а из последнего мне особенно запали в память поразительные туфли: шевровые, шитые на заказ, с очень широкими носками, так что под их тонкой поверхностью я могла ясно видеть, как дядя Янек, вероятно для разминки конечностей, стоя со мною на улице, шевелит пальцами ног. Каждый палец мог ходить отдельно в этом просторе, вот какая это была обувь! Зимой он носил запахивающуюся, без пуговиц, накидку на бобрах, с шалевым воротником почти во всю длину, пока это уникальное для нашего города одеяние не исчезло при таинственных обстоятельствах во время одного из его холостяцких выездов в столицу. Вернулся он тогда, хоть и зимой, налегке, но все равно утверждал, что Варшава — это вам все-таки Варшава. У дяди Янека было на все свое мнение, и вообще он был свободен как птица. Он презирал мещанскую идею супружеских компромиссов, зато ходили слухи, приглушаемые, чтобы лучше работала наша догадливость, что он редко томится одиночеством в своей холостяцкой квартирке. Чувство свободы было у него развито настолько, что в зрелых летах он не потратил и трех дней на прескучное времяпрепровождение, повсеместно именуемое работой ради хлеба насущного. Предложение деда начать с практики на лесопильне, если уж не во имя фамильной общности, то ради общего финансового благополучия, он отмел за два часа, поскольку считал необходимым присутствовать на балу, открывавшем серию карнавалов во Львове, с участием сливок молодежного общества ближних и дальних мест. С той поры он стал завсегдатаем разных заведений, зато ноги его ни разу не было на грязной бирже, заваленной досками. Пожалуй, будет преувеличением сказать, что он тратил время единственно на загулы и кой-какие вольности в кругу представительниц прекрасного пола. Он был весьма даже начитан, особенно в области философии. Ловил меня, еще подростка, на улице и излагал мне доктрины разных мировоззрений, подвергал сомнению некоторые аксиомы, сыпал именами мыслителей и отрывками из их биографий, так что земля начинала подо мной ходить ходуном от этой тяжести. А для дяди это был сущий пустяк: он выписывал пируэты тросточкой с серебряным набалдашником и столь же ловко жонглировал впечатлениями от последнего фолианта. «До рассвета, юная моя сударыня, я должен был это раскусить», — мимоходом замечал он. Может быть, поэтому он и начинал день где-то с полудня, если вообще имел на это желание. Может быть, он и налетал на меня и держал так долго, потому что остальные из родни далеко обходили его самого и его эрудицию. Знал он и несколько языков, в довольно произвольном подборе, так, например, говорил по-испански и по-латыни, читал по-русски и по-немецки, а английские стихи цитировал в оригинале. Давалось ему это без труда, вероятно, он обладал подлинно лингвистическими способностями, но лишь для сугубо личного пользования. Все, что он знал и умел, не принесло ему ни гроша. Да ему и в голову не приходило добиться когда-нибудь финансовой самостоятельности. Эту сторону жизни он просто не принимал во внимание. Годы шли, принося с собой неумолимую зрелость, о нем уже говорили «тот старый холостяк», а дед добавлял: «этот кровопийца, охочий до отцовских денег». Иные, вероятно более объективные, называли дядю Янека неудачником, а то и злее — «малым с придурью», хотя он вовсе не был таким уж глупым.