К этому надо привыкать загодя. Смириться с тем, что иначе быть не может, что такой я б у д у, что так буду жить, хотя не знаю, способна ли я на это. Что же мне тогда останется от жизни, в этой нелегкой роли, когда нужно все время притворяться? Наверное, ухвачусь за работу, она будет меня поддерживать, как спасательный круг, работа, о которой я отзываюсь сейчас скоропалительно, ведь она определяет весь мой образ жизни. А уж тогда, наверное, разрастется во мне без остатка, как дерево, вплоть до мозга и рук, послушных его приказаниям. Станет единственной радостью и заботой, потому что иных радостей я буду тогда лишена, а с заботами тоже легче справляться, когда между ними ставишь знак равенства. Но сумею ли я? Часто говорят: трудная это профессия. Говорят так люди сторонние, чтобы выразить свое вежливое к нам отношение, хотя ничего не знают о страхе, нашем постоянном страхе над белым листом бумаги. Но разве жалко оделить кого-то минутой лестной неправды, будто тяжесть чужого состояния может когда-нибудь перевесить тяжесть близкую, теплую для тела, собственную судьбу? Это же нетрудно! Ни к чему не обязывает, а вдобавок и самому приятно, что ты понимаешь, что такое о п л о д о т в о р е н и е и с к у с с т в а, что твоя проницательность может пробиться сквозь чью-то там, по сути дела, весьма проблематичную обособленность. Каждый из нас, принадлежащих к этому надстроечному кругу, так это звучит по социальной классификации — и благодаря этому наша группа сразу выделяется в особую сферу, довольно неопределенную, но утвержденную методом допущения, — так вот, каждый из нас слышит такие суждения о своей профессии и легко верит в их бескорыстность, потому что мы ведь тщеславны и падки на лестные слова. А кроме того, мы ведь и сами убеждены в значительности своего труда в такой стране, как наша, где нужно иначе формировать человека, воспитывая в нем умение видеть главные пропорции. Мы лучше знаем, нередко платя за это своей психикой и муками, что это действительно тяжелейшие минуты, когда ты подбираешь слова и понятия, от которых требуется, чтобы они потом не улетучивались. А отсюда уже только шаг к кичливой уверенности, будто они будут жить дольше, чем голоса других: для актуальных надобностей, для временной тактики, а может, даже и длительной стратегии, продиктованных политической необходимостью. Мы смотрим на мир с того места, которое отдано нам в наше распоряжение, и знаем, что все подлежит корректировке. Есть среди нас люди, для кого любое отклонение или крен означает, что надо выбрасывать за борт весь груз. Конечно, есть и такие, которые хотят плыть на пустом корабле, при переменном ветре, не помня о прежних рейсах. И я думаю, что именно они, благодаря своему всегда возрождающемуся воображению, могут указать новый курс. Я нередко завидую им, так как мысль у них легкая, указания всегда категорические, поскольку ничем не отягощены. Кругозор всегда шире, чем у таких, как я. Может быть, они смотрят выше и не хотят, не имеют надобности оглядываться. Потому они и парят над землей, уносимые в воздушной гондоле, верят в безупречную красоту только им отведенных просторов — ничто не посадит их на мель, поскольку они избавились от всего, что некогда накопили, что оказалось лишним грузом, так как ограничивало свободу их выбора и памятью о нем могло замутнить эйфорию устремления к пятой стороне света. Я завидую им, завидую тому, что они сумели освободиться от мира людей, обреченных иметь землю под ногами. Бывает, что я болезненно ощущаю собственный, несравнимый с ними предел возможностей, тематический невод, от которого уже не избавлюсь. Наверняка не смогу, да и не желаю, пожалуй. Я пишу здесь о себе, потому что книга эта — мое личное дело, но ведь не меня одну поймала в свою сеть современность. Современность этого уголка нашего континента, где мы случайно очутились, чтобы столкнуться друг с другом в том мгновении вечности, которое является нашим единственным временем, временем существования в скобках небытия, хотя все остальное будет существовать, существовать и после нас. Эту истину необходимо принять в меру своего разумения — и люди, соединенные с людьми своим пером как орудием, должны преодолевать эту преграду своей бренности. Умноженным трудом, ибо труд этот и для близких. Ведь сознание обновления мира мы носим в себе, ищем места в ячейках этих связей, чтобы найти более глубокое течение, не всегда видимое другим. Вот в чем смысл нашего призвания и служения, хотя мы и согласились на это природой поставленное нам ограничение. Нередко приходит мысль, кому же легче: этим, витающим в облаках, может быть, потому лишь неприкосновенным, что не касалось их никакое сомнение, никакое злободневное дело, связанное с конкретными условиями общества, или нам, которые отбивают локти о своих собратьев, сами обрекли себя на людскую тесноту, желая познать эти микромиры, чтобы их понять и передать в дальнейшем по собственному разумению. Конечно, конечно, это достойно похвалы — так гласят громкие сообщения из разных мест, — у нас же армия власть имущих единомышленников, которые толкают нас в желательную сторону, в сторону современных проблем и людей, которые их создают.