Может быть и такое, я знаю об этой альтернативе, но это воскресенье другое, оно последнее в моем ином ожидании, то есть является лишь тем, что теперь только и принимается в расчет. Значит, еще раз реквизит, чтобы дополнить декорацию: цветастая дорожная сумка, и мое серьезное раздумье, и решение, которое, как я сейчас считаю, принято в состоянии невменяемости, но это только с е й ч а с. К больничным вещичкам я добавила еще лифчик, который, как я считала, понадобится мне после того, как меня искалечат. Достаточно жесткий, если одну из половинок заполнить, уходя, ватой, чтобы не было видно ущербности. Но эта округлость может быть предательской, если нет иллюзии естественности. И тогда я отыскала, правда не сразу, а проявив смекалку, грузило для ватного заряда — кусок фаянса, электрическую пробку из какой-то рухляди, похожую на мини-спутник, — и стала соображать: если заполнить ампутированную сторону ватой, а в вату засунуть этот груз и так появиться на людях, то никто по возвращении, во всяком случае, никто из окидывающих равнодушным взглядом не будет знать, что там во мне пустота. Все на месте, два одинаковых возвышения под платьем. И я и они будем держаться на равных, одинаково воспринимая мой хитрый прием. Этот план, несмотря на тщету его, казался мне важным в психическом отношении, в общем-то, почти приносящим облегчение. Тогда я верила в столь легкий подручный способ и сегодня, когда пишу об этом, знаю, что это убедительно свидетельствует о состоянии моего ума. Потому что только через несколько дней я должна была убедиться, как на самом деле выглядит та часть тела, которую вырвали, когда меня уже просветили специалисты, что и как можно в этом деле худо-бедно предпринять. Но тогда я была еще предусмотрительна и наивна, еще не вошла в курс дела — и это оправдывает мою веру в заживление ран и легкость, с которой можно создавать видимость.
Я должна была приготовиться к тому, что несколько недель буду отрезана от дома, от шкафов, от белья и разных мелочей. Вот и тема для размышлений и разрешений всяких проблем, связанных с одежками. Сколько ночных рубашек, как быстро позволят мне вставать, а ведь тогда понадобится и другой гардероб, потому что осень, дни холодные, а будет ли в Институте, в этом месте для больных, хотя и не для всех, не для тех, что с гриппом или аппендицитом, достаточно тепла в палате или в коридорах?
Так я скрупулезно выстраивала себе варианты ближайшего будущего — и перекладывала тряпочки, вновь и вновь, как будто это самое главное в данный момент. Потом, вернее, уж теперь я не уверена, должна ли признаваться в этих мелких бабьих приготовлениях? Ведь кто-то же может глубокомысленно постучать себе по лбу, значит, я вызову только презрение и усмешку, вот оно, восприятие ближних, в том числе и читателей, которое обычно переживаешь труднее всего. Но ведь, ставя плотины для искренности, я замолчу кусок моей тогдашней жизни, ведь я же хочу ее отчистить от налета позднейших поправок, от теней, наброшенных временной перспективой. От всего того, чем человек расцвечивает свою жизнь напоказ, чтобы другие увидели ее достаточно подправленной. Хорошая она или плохая, трагедия или полнейший успех, лишь бы выдержано было в ритме модерато. Чтобы не показалось кому-то, что слишком уж нараспашку, когда только и надо, чтобы смолкали от удивления или зависти.
Здесь я стараюсь не забегать вперед, сознательно избегаю этого, хотя наверняка нарушу где-то композицию, высказав те несколько мыслей и слов, управиться с которыми не сумею. Но это мне уже неподконтрольно, помимо уговора между мной и темой, — темой, самой рискованной из тех, за какие я бралась. Стало быть, должна была она явиться, если я уступила. Это вроде покера, вроде любой литературной игры, пока не поставишь на кон последнюю фразу, хотя на сей раз я не хочу нарушать уговора, в котором нет места для блефа, игры воображения, сюжетам с потолка и нарочитым забалтываниям, хотя я знаю, как все это спасительно, как удобно для писательского самораскрытия.