Так вот, я начала это воскресенье с дорожных приготовлений, и, когда багаж уже стоял готовый к путешествию, столь необычно близкому и проблематичному, у меня еще нашлись силы или, вернее, отлив слабости, чтобы заняться собой. Мне показалось разумным, перед тем как долгие дни лежать в постели, чего я еще не изведала, вымыть голову — так я избыла еще часть времени, намыливая и прополаскивая волосы, протирая глаза и понося воду с ее фокусами, вытирая голову и залитый пол, а потом, уже в качестве дополнительной премии к сему труду, — расчесать эту копну, в то время как глаза щиплет, течет по шее и спине, тут уж не ленись и не увиливай, тут уже самое важное дело, подготовка конечного эффекта. Прядь за прядью, жесткую от влаги, поставить вертикально, навить на валик бигуди и крутить, все по очереди, пока голова не станет чем-то вроде кочана, страшилищем в шапке из трубок либо подобием космонавта с рисунка дошкольника, потому что ребенок видит телевизор и мир, а еще у него есть мать и домашний образец таинственных манипуляций.
Я могла бы вымыть голову — и пусть себе сохнет, но нет, когда пар улетучился и я вновь почувствовала тепло кожи, — словом, села перед зеркалом и принялась возводить из этих волосяных языков, уже без металлоконструкций, уже опавших, долго, самозабвенно возводить какое-то сооружение, вполне смахивающее на прическу, хотя обычно сама этим не занимаюсь, потому что времени жалко. Это быстрее делают за меня другие, только гребень мелькает в танцующих руках. Но в то воскресенье куда мне было спешить? Я дергала волосы, боролась сама с собой, крала у себя минуты, а может, и часы, полностью одобряя свою неумелость, — и тут мне пришло в голову: откуда же у меня такое упрямство, направленное против себя самой?
Не от предыдущего поколения, не от матери, у которой была чудесная коса до пояса на ранних снимках, некогда, должно быть, единственный атрибут ее красы, так как, сколько я помню, он уже не сиял, потускнел, она свивала его как попало в узел, потому что с годами, с семейной жизнью, с рождением детей и растущей воинственностью, она уже не придавала значения своей внешности. Наверное, такой и хотела быть, без всяких орнаментов женственности, даже перед человеком, за любовь которого сражалась до последнего расставания, до самого того рассвета, когда его забрали для какого-то «выяснения» на несколько часов и он никогда больше не вернулся. Сражалась по-своему, каждый день совершая тактические ошибки, сражалась плохо и безрезультатно, и еще у истоков памяти я обнаруживаю ее ночной плач, громкий, незаглушаемый, потому что дети хотя и рядом, но сон у них каменный и ничего не услышат. Я слышу его доселе, но отец тогда скрывался от этого добровольного терзания и самоистязания — и спал в другой комнате, потом на другом этаже, в служебном помещении, сообщающемся с домом, где мы жили. Хотел обеспечить себе тихие ночи и хотя бы немного покоя от всех передряг, от провалов честолюбивых планов, поочередно погребаемых, от взлетов и падений, от интриг завистников, от трезвых аргументов трезвой калькуляции и нахальства чиновников, которых время от времени ездил усмирять в львовских банках. Мать хотела ему помочь, разъезжала, сбывая «Указатель» в других частях Польши, но что могла она сделать, невзрачная женщина, нервная, не владеющая словом, чем могла помочь в их общей справедливой войне? Плохим она была союзником, и отец вынужден был искать хотя бы минутного бегства от такого союза.
Не знаю, что во мне осталось от матери, наверное, это видно другим, но где их искать? Тем не менее не с нею я чувствую себя связанной наследственностью. Я считаю, что ношу в себе гены ее матери, что я перепрыгнула, хотя бы в чем-то неглубоком, два поколения. Это проявляется в моменты неподготовленности, в рефлекторных действиях, в своеобразии импульсов, когда надо принять решение, а также в проблесках сравнений, если на это остается время.
И вот это пришло ко мне, когда я мыла голову, когда потом воевала с прической, потому что все было ни к чему, уже следующий день, возможно, сведет на нет все усилия, — и все равно она должна быть сделана. Так я себе приказала, что пойду туда гордым человеком, женщиной, не вызывающей жалости. Вот именно это, мне кажется, я и унаследовала от бабушки, желание скрыть любое несчастье. Мое несчастье сейчас иное, свалилось внезапно, без предостережения, в нем иной смысл, и психика у нас различная. Ее несчастье было длительным, целые годы тщательной конспирации — и я не знаю, чья нищета дороже стоит.