Он обладал внешностью, познаниями и красноречием, кажется, даже и в Ватикане поотирался, а бабушка после светских встреч во время обедни приносила сведения, полные отчаяния — ведь этот человек, пышущий энергией, посвятивший себя богу, ухитрился не поладить даже со своим епископом! Она сокрушалась по этому поводу притворно, по-женски, потому что все-таки епископ, пусть и викарий, как-никак епископ и авторитет, но не осудила дерзкие выходки своего идеала, а только от смятения чаще обычного совершала новенны и исповедовалась. Дольше обычного поправляла перед зеркалом жабо, и облачко пудры садилось на ее лицо, но не гасило глаз — так она и шла, прямая и стройная, к своей неосознанной любви, преданная, как невольница, жаждущая видеть его появление в далеком присутствии у алтаря, безымянная, одна из многих, уж наверное, исполненная про себя радости; так она шла, чтобы было чем жить в этой ее уже изношенной и полинялой жизни, лишь бы она длилась.
Не знаю, старилась ли она, время перед войной не ссутулило ее, хотя она все наклонялась над нами. В костеле, я же подглядывала за нею, она не смотрела туда, где кружил в обрядном танце человек, возвышенный, в переливающихся ризах, и возносил чашу, словно солнце, и раскидывал руки в символ креста, а укрывшись в сумраке бокового нефа, в глубине темной дубовой скамьи, спрятав лицо в ладони, молилась за нас, за себя и наверняка за него. Я знаю, что еще она просила о милосердной смерти, так как и меня учила этому в своей одиннадцатой заповеди, хотя слова эти были мне недоступны, как и восклицания «Оды к молодости», которую я послушно заучивала, как таблицу умножения.
И хотя была она тихой, как сам оазис тишины, но смолкла, уйдя в бесконечность ночи, далеко-далеко отсюда, лежа на двух ящиках в метре от меня, отсутствующая из-за моей глухоты, — и наверняка не знала, что умирает, потому что замерзающий человек, кажется, видит чудесные сны и застывает с теплым сердцем, пока оно не остановится. Никто из нас — никто — не слышал той минуты, когда она отошла. Просто была ночь, там ночь могла длиться много дней, пока не проделали снежный туннель к окну, где-то в глубине, на ощупь. Просто она заснула, а ведь старый, истощенный человек может спать долго, если не приходит день. И никто из нас к ней не пришел, хотя достаточно было протянуть руку. Так что она сама потихоньку управилась с жизнью, впервые к нам равнодушная, уже на другом пути, наверное, так же, как в том пронизанном светом соборе, под млечным сводом, а мы, связанные землей, стали для нее слишком далеки.
Умерла она без последней молитвы, без отпущения несвершенных грехов, и бог простил ее. Даровал ей милосердную смерть, как она просила.
Это было очень давно, и далеко отсюда ее могила, выдолбленная в скале мерзлой земли, слишком мелкая, без всяких надгробий, спустя час засыпанная степным бураном. И если бы даже занес меня туда компас судьбы, не сумела бы я ее отыскать. Хотя это чистая условность, все равно она часто бывает со мной, особенно по воскресеньям, если они пусты. Особенно в пустые часы, которыми я никогда не пренебрегала, беззаботно бездельничая после долгих дней торопливой горячки.
Но сегодня надо управиться как-то иначе, потому я и ломала самозабвенно голову, возясь с нею, а когда восстала от трудов, вся в сложной мешанине локонов, то тут же нашла для себя, по привычке, воскресное занятие, ведь уже почти полдень, а мне не хотелось слишком дробить время на непродуктивную крошку четвертушек и половинок часа. Хотя и это чтение всего лишь ознакомительные вылазки в другие сложившиеся людские системы, но они мне интересны, а вдобавок, если уж работаешь в женском журнале, то и о других надо что-то знать. Что-то вроде инструктажа и исследования; если читаешь внимательно, ставишь мысленно знаки вопроса, смотришь в страницу, как бы примеряясь, бегло так, оценивая что-то новенькое, замысел или воплощение. Все это может быть изобретательно, умно или вздорно, но ведь ни у кого и нигде нет патента на одни безошибочные формулировки, верно?
Поэтому я откидываюсь поудобнее и кладу на колени груду разноцветных журналов, читаю профессиональные статьи о форме, в которой должна держать себя женщина, о законах и несправедливостях моего плана, это может толкнуть на самостоятельное исследование, как это излагается, сколько здесь делового подхода, а сколько дешевого утешения, сколько наблюдений, имеющих за собой опыт девятнадцати веков, а сколько смелости, чтобы в этих экскурсах в будущие достижения науки и благосостояния стран, демонстрирующих своими иллюстрациями технику удовлетворения потребностей или причуд общества, — сколько там еще нужно вложить умного старания или смешных выбрыков от бабьих восторгов, всего понемножку, не пренебрегая никаким средством, я же это знаю, знаю, пожалуй, и по ближайшему окружению, чтобы в эту эпоху думающих машин и бездумного аппарата человеческого мозга женщина могла стать полноправным человеком.