Отсюда полчища девиц, не так чтобы уж совсем голых, этих хватает в кино и специальном бизнесе, а вроде бы прячущихся в надувные лифчики, в прозрачные штанишки, именно такие вот девушки, может быть, даже подростки, потому что именно эти, не вошедшие еще в употребление, ценятся выше; они должны быть смущены, так интереснее, они должны прятаться в рекламе нарядов для приоткрывания, а не для полного обнажения, такие уж условия приняты в сфере рынка. Эти девушки в позах незаконченного наброска полового процесса — где, где эпоха, когда киноцензура вырезала кадры с внутренней стороной бедер? — эти девы еще без аттестата зрелости нынче умеют все, натурщица — это профессия для гибких и понятливых, эти девушки, на которых я смотрю, не показывают и частицы детородных органов, но уже ничего не скрывают. Они возглашают веру в пришествие возбуждения, в заповеди чувств, натурщицы в чисто условных бюстгальтерах и трусишках, которых и не видно, в эластике и подвязках, в колготках, в нейлоновой пене белья, прямо как в ванне, девушки во всем и ни в чем, это не только натурщицы — не давайте себя облапошить специалистам по торговым оборотам, — это уже модели женщин, бытовое предложение, примеры, чтобы подражать, завидовать, стремиться любой ценой сравняться с ними. А то, что в нее вложена и цена продукта, который она демонстрирует? Тем лучше. У них вот лицо и тело, у кого-то кое-что в голове, и он может этот комплект образцов превратить в армию, в силу, вооруженную своим полом, которая на той журнальной полосе и на этой, на той обложке и на этой с бумажной улыбкой сражается за то, чтобы захватить подступы к твердыне конкуренции.
Цивилизация вещей, их новый геологический слой на том, фундаментальном, ныне слишком недолговечном после еще ощущаемых землетрясений, так пусть люди смотрят только на то, что уже современно, что отнимает у них память, загоняет ее потоком моды в подсознание, дает им возможность одурманиться сиюсекундностью — вот единственно, что дает чувство надежности нашего времени. Вероятно, от этого глохнут оборотни человеческих страхов; изобилие и пресыщенность, яркая ярмарка образцов — это тоже метод, что еще можно добавить? — вот это и дает зыбкое спасение на текущий день.
А мне эта беззаботность преподносится как раз сегодня, в «последнее воскресенье», дальше она недоступна, отстранила меня от них собственная неуверенность, и я испытываю примитивнейшую неприязнь, что-то давит возле этой, левой груди, когда я разглядываю эти тела — воинственные, агрессивные в своем совершенстве, — а я, может быть, через несколько десятков часов заклейменная отверженностью от всех, уже не только от их молодости и красоты напоказ, они-то давно уже обрели куда больше моего поколения, — не в том дело, что я хочу невозможного, а в том, что я стану иной, что все эти тряпки и цацки будут уже не для меня, даже при обычных женских борениях со своей внешностью.
Мне хочется презирать себя за эту претензию, которую вскорости перечеркнет приговор хирургов, я хочу бесстрастно смотреть на то, каковы они есть, какими они и должны быть, эти бабеночки, по законам их профессии, — но что я поделаю, если начинаю их ненавидеть, если они все враждебнее мне из-за своего совершенства? И в глазах у меня темнеет, и зависть эта растет во мне, я уже где-то теряю свое достоинство, это уже первобытная сила, сознание своей слабости по сравнению с другими всегда первобытно, так что я и себя ненавижу, но этого недостаточно, и, чтобы не смотреть, не сознавать себя, я вырываю страницы, мну этих девиц, превращая их в таких, какими они будут, зачем мне сейчас их красивая враждебность, так что я убиваю их бескровно, всех их уничтожу, но пусть не смотрят мне в глаза, эти красоточки, вот, под моей рукой, — и облегченно вздыхаю, облегчение уже в том, что на какой-то момент, поддавшись инстинкту, я превратилась в пещерную самку. После этого побоища я отшвыриваю ворох бумаг и спокойно лежу, не испытывая никаких угрызений злодейской совести, начисто выключаю мысль, чтобы ничего не осознавать и так и лежать в блаженном состоянии, которое я благодаря дурацкой и невольной выходке сама себе даровала.
Я как будто задремываю после этого насилия неизвестно над кем; не раскрою книжки, какое мне дело до чьей-то придуманной жизни, в книгах тоже люди здоровые, усложняют их единственно авторские хитросплетения.
Так и утекают часы, это видно по эрозии сумрака, уже отдаляющего стены и предметы — и переносящего меня в пустоту этой тьмы, может быть, в нее я и смотрю, а может быть, глаза у меня закрыты, в темноте все едино, приостанавливается действие органов чувств, из которых мы состоим, а ведь обычно сколько энергии отнимает у нас их функционирование. Отнимает каждый обычный день, в любой активный час, а теперь вот нет ни дня, ни места там, где я лежу, я и для себя-то отсутствую. Видимо, наступил тот перерыв в моем существовании — в этот воскресный вечер, который является всего лишь названием, чем-то, лишенным всякого содержания.