Зато утренняя бессонница самая настоящая. Потому что мы вымахнули из перерыва в сутках, из краткого отдыха, которого нам должно хватать в периоды, когда наша психофизиология не функционирует нормально, а живет на резервах организма. А их хватает надолго, иногда поразительно долго, когда что-то давит на лимфатические узлы нашего восприятия мира, и они не могут тогда — независимо от нашей воли — выключиться из предохранительной системы, поскольку она является нашим защитным механизмом. Человек, как существо мыслящее, хочет знать и все время объяснять себе, где он находится, что с ним творится, а узнав, ищет спасения в событии, которое направлено против него и является элементом чуждым, но замкнутым в себе, ищет в меру своих сил, отсюда однородные, резкие в очертаниях мысли, мчащиеся стадом, мчащиеся по арене угрожаемого места. И нет для них выхода за пределы этого места, поэтому круг за кругом, до головокружения, а мы, защищаясь, возводим в себе навязчивую идею одной темы, потому что каждая угроза становится навязчивой идеей, когда мы хотим быть слишком несокрушимыми и умилостивить эту опасность, когда нас не хватает на то, чтобы выглянуть окольно наружу, а уже оттуда на себя, на общий облик всей этой истории, уменьшенной благодаря отдалению.
Тогда я думала, несколько бегло, в редкие секунды замедления той скачки, чтобы чуть передохнуть, прикрыть веки — лежа вот так в ночи до занявшегося уже дня, — что такие часы больше, чем любые другие, в любое время, для любого человека, могут служить первыми сигналами маниакального состояния. И если не устранить достаточно своевременно причину, они сумеют это состояние закрепить, последовательно, более весомо, с каждым рассветом, а та арена — сплошной галоп в никуда, она уже клетка, чтобы заточить нас, бьющихся о прутья, отчаявшихся и израненных, заточить навсегда. Из скольких вот таких ловушек для человека складывается мое личное воззрение на людей? Я не хочу этого дожидаться, и тогда не хотела, ведь я же смотрю прямо перед собой, на собратьев, которых так легко покалечить о что-либо, так легко вызвать в них чувство замкнутой, в меру их восприятия, действительности.
А я-то в своем легкомысленном зазнайстве была убеждена, что всегда найду тайный выход из любой ловушки воображения, — и вот свалилось на меня оно, словно сооружение из железных прутьев, и не могу его перехитрить никаким фортелем, потому что конструкция сильнее моей защиты. Да, проиграла я. Наверное, еще тогда, в первый день, потому что сейчас уже десятый. Так что лежи и жди, не пытайся напрасно бежать, только жди, пока эта брезжущая серость, растянутая рассветом, дозреет до той поры, когда все прочие люди уже будут растасованы по своим местам, и я найду кого нужно там, в Институте. Мне же сказали позвонить с самого утра, сегодня, не удивительно, что я думаю только о том, чтобы успеть, чтобы уловить нужную минуту, это еще ничего не значит — и это однотемье, пойманное в западню часов, вовсе никакая не ущербность рассудка.
Я смотрю на часы, шарю по стенам, скапливая десятки минут, я трезва и полна энергии; девица в секретариате, наверное, еще не успела пальто снять, а я уже там, разговариваю самым обычным голосом, голосом посетителя, которому надо выяснить какой-то пустяк. В этом же тоне я позволяю себе сослаться на звонок, что, дескать, звонили по моему делу из социального отдела, само это название должно значительно облегчить разговор и не дать девице возможности отмахнуться от меня. Разумеется, секретарша профессора говорит то, что нужно, да-да, все в порядке, но, к сожалению, шефа все эти дни не было, уезжал за границу, потом в Краков на симпозиум, вы же сами понимаете. Сегодня он должен быть у себя, и мне дадут знать, как только он придет.
Разговор весьма учтивый, словно о погоде, но, положив трубку, я просто не знаю, что с собой делать. Пожалуй, нет, надо написать иначе: мне нечего делать с собой. Такое могут понять люди, перед которыми день зияет, как яма. Тут разница — между неопределенностью, или же отсутствием желания выбирать, потому что выбор-то все-таки существует, и этим тупым взиранием перед собой на эту секунду и на последующие сотни минут, когда нет н и ч е г о. Надо только ждать, ждать и смотреть в это н и ч т о. Только это, а этого слишком много, иногда сверх всякой меры.