Правда, облегчение небольшое, всего лишь возвращение к тишине: не хочу включать телевизор, не хочу стеклянных людей, да и других тоже, тех, что в воскресный вечер врываются в дом со светским галдежом, что они могут мне теперь дать? Мое сосуществование с ними редко строится на взаимном доверии, а сегодня я не верю ни во что из того, чем они, наверное, захотят вырвать меня из себя самой. И только подспудная мысль: впервые за сколько лет я не даю втянуть себя в магию движения и звука? Нет, сложная арифметика, как-нибудь потом, будет еще время, я знаю, придет такая пора, уже где-то близко, что я вернусь к таким дням, когда не могла вынести малейшего отзвука происходящего снаружи. Мне уже знакомо это состояние, хотя тогда все было иначе, тот период я давно уже отложила в безразличие, даже более того, в память, уже дырявую от деструктивного действия самоиронии.
Так что сейчас тихо, я под колпаком, почти спокойная, и я распахиваю балкон, чтоб осенний холод был единственным холодом для моего дыхания. Так я стою и смотрю в мозаику окон на четырехугольниках домов, постепенно их гасит прилив ночи; как долго будет светиться сегодня мое окно, неужели оно будет последним сторожевым постом? И эту мысль я отстраняю, так как в ней тревожный сигнал. Кусочек за кусочком, так возвожу я оцепенение, стоя на балконе, вися в пустоте, без чувств, без времени, которое их отмечает, раскрывает и ограничивает. Получается, что я нематериальна, что это всего лишь воздух, а этот вечер во мне — это почти небытие.
И вновь вылетает ко мне телефон, хватает за шиворот и волочит в комнату. Я уже возле него, еще отсутствующая, словно после наркотика. На ощупь шарю рукой, чтобы наткнуться на него, чтобы вернуться.
И сразу понимаю, кто это сдержал слово. Воспоминание о нашей договоренности бьет меня в висок, зачем она мне, я закрываю глаза, уходя в последнюю, бесполезную защиту. Это пани Анита, ведь я же согласилась участвовать в том, что познала взлетающая звезда на своем, в самом разгаре лета, жизненном склоне. В самом разгаре своих лет, когда звезды не только падают. Я же сама согласилась, так что должна теперь выслушать эти несколько слов, их смысл, относящийся для меня уже к какому-то четвертому измерению. Измерению, связанному с посторонним человеком. С его путем, который срастился с моим. Вот они, эти слова:
— Вот и все. Умер сегодня под утро. Профессор сказал, что смерть была без страданий. Но ведь он и не мог сказать иначе. Вот так, теперь уже все.
Теперь у нас есть специалисты в любом деле. Мир поделили на кусочки, и над каждым стоят люди, внимательно разглядывая его, препарируя каждый его срез по своему понятию, а потом преподнося нам рецепт этого салата, иногда это бывает открытием, которое выворачивает наизнанку наши представления, а иногда всего лишь закономерностью, которая подтверждает наши старые, привычные наблюдения. И бывает так, что мы начинаем думать, что труд ученых не поспевает за людским опытом. Но в жажде любой информации мы охотно вникаем в темы, заверенные научным штампом, потому что печатный текст кажется нам истиной, существующей в категориях уже достоверных, не то что наша собственная кустарная ориентация.
Так вот и мне втолковали, что есть два рода бессонницы. Одна с вечера, когда мы сверлим пустыми глазами пустоту темноты, и утренняя, когда нас вырывает из неопределенности неожиданная готовность мозга и нервов, и мы смотрим на день, восстающий из углов, ползающий вдоль стен, совершенно не в силах справиться со своим телом, сминающим постель, уже раскачавшим будущие часы, и мы знаем, что убежать от них уже не сможем.
Специалисты утверждают, что настоящая бессонница — это именно утренняя, поскольку с вечера мы чувствуем себя по-разному. Даже когда, вот так лежа и нанизывая время на тиканье часов, на шумы города, — пусть нам тогда кажется, что до рассвета мы сплошь бодрствовали, без единого провала. Так вот это уж, простите меня, с точки зрения специалистов, неправда. Хотя мы и не сознаем этого, бывают в вечернем бдении перерывы, более или менее длительные, когда мы проваливаемся в себя, в дрему, даже в обрывки обычного сна, хотя утром будем божиться, что глаз не сомкнули. Так что, по словам людей, разбирающихся в этом деле, подобное ночное отклонение от бдения является объективной неправдой, хотя мы вовсе не жульничаем.