— Сходить-то я и один смогу, — сказал Иван Спиридонович. — Только будет ли толк? Костя Клименко такие деньги за этот знак запросит, что нашей с тобой пенсии за весь год не хватит.
— А ты сначала узнай. Может, он и задаром сделает. Садись и пиши текст. Тебе помочь?
— Сам справлюсь.
Настырность Долгопятова начала раздражать Ивана Спиридоновича. Он встал, достал из шкафа чистые носки, неторопливо натянул их на ноги. Вытащил из футляра электробритву, повертел в руке и положил около зеркала. Потом заглянул в рукомойник, проверил, есть ли в нем вода. Делал он все это нарочито медленно, словно пытался оттянуть неотвратимо приближающуюся развязку всей борьбы. Он не видел возможности выиграть ее.
Больше всего он боялся встретиться глазами с теми, кого заставлял ставить подписи под своим обращением. Люди подписывались, надеясь на него. Так может ли он обмануть их? Если это случится, они перестанут верить всему. «Но что я могу сделать один против бездушной и безжалостной государственной машины? — с безнадежным отчаянием думал Иван Спиридонович. — Погибнуть? Стать символом?» В глубине души он был готов уже и на это.
Иван Спиридонович повернулся и встретился глазами с Санькой. Тот смотрел на него с восхищением. Он понял, что Санька видит в нем героя. И этот искренний детский взгляд окончательно добил Ивана Спиридоновича. Он окончательно осознал, что все пути отступления отрезаны. Надо идти вперед до конца.
— Сейчас достану бумагу и напишу, — отводя взгляд от Саньки, сказал Иван Спиридонович. И, глядя на Долгопятова, добавил с отчаянием: — Не стой над душой, пожалуйста.
Долгопятов удивленно посмотрел на него и вышел. Вместе с ним убежал и Санька. Иван Спиридонович, проводив их молчаливым взглядом, достал из шкафа листок бумаги, сел за стол и, задумавшись на минуту, вывел крупными буквами: «Стой! Проезд в Рудногорск с заключенными категорически воспрещен!» Откинулся на спинку стула, перечитал написанное и добавил: «Комитет защиты города». Затем надел чистую рубашку и направился в Дом культуры.
Костя Клименко рисовал в своей мастерской рекламу нового американского эротического фильма. На большом плакате была изображена красотка, у которой ветер, задрав подол, обнажил голый зад. Она останавливала на шоссе машину. Красотка так увлеклась этим, что не замечала шалостей ветра. А может, наоборот, радовалась им. Костя был увлечен работой. Он подходил к рекламе, вдохновенно делал мазок, отходил на несколько шагов и, прищурившись, смотрел на красотку. По всему было видно, что он влюблен в нее как Пигмалион в Галатею. Костя не хотел, чтобы в этот миг вдохновения ему кто-то мешал, и делал вид, что не заметил вошедшего в мастерскую гостя. Иван Спиридонович с минуту наблюдал за художником, потом, не вытерпев, спросил:
— И долго ты будешь малевать этот срам?
Костя, несколько лет назад работавший учителем рисования в школе, обиделся.
— Вы же знаете, Иван Спиридонович, что я даже в рекламе не терплю халтуры, — вытерев кисть и положив ее на стол, сказал он. — Если ты профессионал, то должен быть профессионалом во всем.
Иван Спиридонович стоял около прислоненных к стене листов деревоплиты. Он увидел их, как только приоткрыл дверь мастерской. Всю дорогу, пока шел к Косте, думал, где взять щит, на котором можно было бы написать предупреждение о запрете въезда в город. А тут и думать не надо было, требовалось только найти соответствующий подход к художнику.
Костя, сделав шаг в сторону, снова посмотрел на красотку, потом повернулся к Ивану Спиридоновичу и сказал:
— Я вас слушаю.
Тот решил говорить без всяких околичностей, в таком деле они могут только помешать.
— Ты слышал, что у нас строят колонию строгого режима? — спросил он.
— Кто-то говорил, — равнодушно ответил Костя и снова бросил взгляд на свое творение.
— И что у горожан будет общее кладбище с зэками?
— Ну и что? — Костя никак не мог оторвать взгляд от американской красотки.
— Да оставь ты свою шлюху, — раздраженно сказал Иван Спиридонович. — Тут речь идет о жизни и смерти города, а он заладил: «Ну и что? Ну и что?»
Костя поставил банку на испачканный разноцветными красками стол и поднял удивленные глаза.
— Я-то что могу сделать? — спросил он.
— Вот с этого и надо начинать, — сказал Иван Спиридонович, подошел к листам деревоплиты, провел пальцами по их кромке. — Где ты взял это добро?
— Это еще от старой власти осталось, — ответил Костя.
— Не покупал, значит?
— Тогда мне все давали бесплатно.
— Вот и хорошо, — Иван Спиридонович достал из кармана бумажку, протянул художнику. — Напиши на этом листе.
Тот разгладил бумажку на столе, прочитал, медленно шевеля губами: «Стой! Проезд с заключенными в Рудногорск категорически запрещен! Комитет защиты города».
— Что еще за комитет? — Костя впервые за все время разговора внимательно посмотрел на старика, который походил на драчливого, потрепанного во многих боях петуха. Но в глазах горела воля и не сломленный дух. Такие люди даже в безвыходных ситуациях идут до конца.
— Ты что, нашу газету не читаешь? — удивился Иван Спиридонович.
