— Екатерина Ивановна еще не знает об этом, — сказал Хомутов, усаживаясь в угол дивана. — Она в районо. А мы с Леной как услышали, сразу решили пойти к тебе... — Хомутов чуть склонил голову и положил руки на колени. — Ты не суетись. Школа хоть и бедная, но похоронить человека сумеет. Екатерину Ивановну пошлем к главе администрации, чтобы выпросила место на старом кладбище. Ты же все-таки заслуженный человек. Чуть ли не последний живой участник Великой Отечественной войны в нашем городе.
Хомутов выпрямился и посмотрел на Леночку, словно спрашивал ее одобрения своим словам. Та промолчала, но все расценили ее молчание за согласие.
— Столяр-то у вас на месте? — спросил Долгопятов, повернувшись к Хомутову.
— Только что видела его, — сказала Леночка. — Причем совершенно трезвого.
Иван Спиридонович понял, что они ведут речь о гробе. И как бы подтверждая догадку, Долгопятов спросил, уставившись на него:
— У Вари какой рост был? Ты же должен знать.
Иван Спиридонович пожал плечами. В молодости Варя была ростом сто шестьдесят пять сантиметров. С тех пор ни разу не измерялась. К старости люди становятся меньше. Он окинул взглядом Леночку и заметил:
— Пожалуй, с нее. У тебя сколько?
— Сто шестьдесят восемь, — ответила Леночка, явно смутившись неожиданным вопросом.
— Надо идти в школу, — сказал Долгопятов, поднимаясь со стула. — Если столяр напьется, гроб нам сегодня не сделать.
— Не суетись, — сказал Иван Спиридонович. Ему вдруг стало не по себе оттого, что Варю собираются хоронить чужие люди. — Гроб надо сделать не какой попало, а...
Договорить он не смог. Горло перехватили спазмы, он опустил голову и переступил порог. За ним направились остальные.
Во дворе лежали с десяток тесин, заготовленных для ремонта крыши. Иван Спиридонович стал перекладывать их, выбирая самые сухие и ровные.
— Машину бы надо, — сказал он, повернувшись к Долгопятову. — Я схожу к Генке Савельеву, он вроде недавно домой проехал.
— Мы с Кондратьичем и без Савельева обойдемся, — ответил Долгопятов. — Тут и взять-то надо по две тесины. До школы недалеко, а у тебя и без того забот хватит.
Иван Спиридонович подал им доски, подождал, пока выйдут на улицу, и направился в дом. Надо было решать, как сообщить о беде дочери.
Две недели назад Маша в своем далеком Смоленске попала под машину. Пьяный шофер на иномарке решил обогнать неторопливо пыхтящий по улице грузовик. Слева сделать это было невозможно, и он попытался обойти его по тротуару. На ту беду там оказалась Маша. Машина зацепила ее бампером. У Маши оказался сломанным тазобедренный сустав и кость лодыжки. Она до сих пор лежала в больнице.
Муж Маши был офицером, служил в танковой части. И хотя он остался дома один с тремя ребятишками, может быть, и приехал бы на похороны, если бы не было так далеко. От Смоленска до Рудногорска четыре тысячи километров, да еще две пересадки: в Москве и областном центре. К похоронам ему не успеть. Иван Спиридонович, взявший было ручку, чтобы составить текст телеграммы, понял это и положил ее на место. Решил, что телеграмму надо будет послать после похорон. Ее текст сложился сам собой: «Мать похоронил вчера. Поправишься, поставим памятник». Ивану Спиридоновичу показалось, что так будет лучше. Раз ни дочь, ни зять не могут приехать, зачем создавать им лишнюю мороку?
У него снова перехватило горло. Он не мог смотреть на Варины вещи. Утерев влажные глаза ладонью, он вышел на крыльцо. Из-за сопок на город надвигалась черная туча. Ее края шевелились, словно крылья медузы, она неторопливо переползала через долину от одной сопки к другой, таща за собой по земле черную тень. Со склона горы уже тянул сырой ветер, листья тополей шевелились, издавая бумажный шелест. Копошившиеся в палисаднике куры одна за другой кинулись в сарайку.
Из соседского дома вышел Санька Кузьмин и, размахивая хозяйственной сумкой, направился вдоль улицы. По всей видимости, пошел за хлебом. Поравнявшись с Иваном Спиридоновичем, поздоровался, спросил, как чувствует себя тетя Варя.
— Нет тети Вари, — проглотив спрятавшийся в горле комок, глухо сказал Иван Спиридонович. — Сегодня умерла.
— Как умерла? — сразу побледнел Санька и посмотрел на Ивана Спиридоновича растерянным взглядом.
— Как умирают люди, — ответил Иван Спиридонович, у которого снова защипало в глазах.
Санька заморгал редкими белесыми ресницами, шмыгнул носом, опустил голову. Постоял несколько мгновений у калитки, втянул шею в плечи и, сгорбившись, понуро побрел дальше.
Саньке тринадцать лет. Всякий раз, когда запивали родители, он приходил к Ивану Спиридоновичу. Варя кормила его, освобождала стол для уроков, иногда оставляла ночевать. У Саньки было круглое веснушчатое лицо и вихор с правой стороны лба. Вихор мешал делать прическу и Санька постоянно приглаживал его ладонью. На что Варя говорила:
— Вот и зализал ты его себе. Не приглаживал бы, не было бы вихра.
