На первом допросе в мрачном кабинете Фима выяснил, что задержали его за нарушение правил о валютных операциях и спекуляцию валютными ценностями, во всяком случае, именно так звучало обвинение в его адрес. Но одних обвинений, разумеется, было недостаточно, и теперь Беспалов пытался выяснить, откуда у Фимы в спальне завелось царское золото.
– Так что вы можете сказать о том, как появились в вашей спальне золотые монеты?
– Купил.
– Где, когда, у кого?
– Не помню, на рынке, наверное. Оно ж недорогое…
– Недорогое? Монеты царской чеканки 1867–1868 годов? – к этому моменту эксперты успели доложить Беспалову о результатах экспертизы.
– Скажите, Рыжиков, откуда у заведующего овощным складом заготовительной конторы с официальной зарплатой в 100 рублей деньги, на которые вы в состоянии были купить царские золотые червонцы? Воруете? Вы на самом деле думаете, что я мучаюсь вопросом, откуда у вас деньги? Вы не понимаете всю серьезность вашего положения! Неужели вы не знаете, что вам грозит? Говорите, откуда у вас эти монеты!
– Купил в Кишиневе у антиквара, – выдохнул Фима с огорчением.
– Сколько штук?
– Тридцать три червонца.
– Где остальные монеты?
– Зубы жене делали, я одному зубному технику отдал…
– У зубного техника фамилия не Раскин, случайно?
– Если вы все знаете, зачем спрашиваете?
– Надеюсь, вы понимаете, что отпираться бесполезно, поэтому жду подробного рассказа.
Беспалов встал, направил единственную включенную лампу в глаза Рыжикову и подал знак человеку, сидящему за столом в углу. Как только испуганный Фима начал говорить, человек без лица застучал на пишущей машинке. Задержанный рассказал, как на духу, про поездки в Кишинев, о том, как впервые встретился с антикваром, как экономил на командировочных расходах и выкраивал на покупку золотых монет для протезирования. Единственное, что утаил, это ежемесячные таинственные появления денег в кошельке.
А в это время в другом кабинете на допросе молчал Раскин, он же Броутман, наученный горьким опытом, что чистосердечное признание лишь усугубляет вину и добавляет срок. Ни хороший, ни плохой следователь не добились от бедняги хоть какого-нибудь результата, ибо к бранным словам и пыткам Рудик привык, отбывая десятилетний срок в далекой сибирской тюрьме.
Ранним утром Марк Наумович искупался в обжигающе холодном Балтийском море, присел на гладкий бело-желтый песок и закурил, наблюдая за одинокой фигурой, плывущей к берегу где-то там вдалеке. В накатывающихся темно-синих волнах с белыми барашками голова то исчезала, то появлялась вновь. И вдруг яркие лучи солнца осветили водную стихию, а человек исчез. Какое-то время Бородин с тревогой вглядывался в морскую даль, но, толком так никого и не заметив, бросился спасать тонущего неудачливого пловца. Мигом доплыл до места, где голова человека появлялась наружу в последний раз. Несколько раз нырнул в прозрачную воду и, наконец, заметил тонущую ослабленную фигуру немолодого мужчины. Схватил за волосы и потащил к пустынному берегу, чтобы там, на песке, заставить утопленника вернуться к жизни. Марк с детства помнил эти нехитрые упражнения «рот в рот», так что ему понадобилось несколько минут усердных усилий, чтобы, к счастью, из легких бедняги выплеснулся поток воды, и он начал дышать. На большеглазом лице седовласого человека появилась вымученная улыбка.
– Спаситель мой, спасибо вам, любезный…
– Да не за что, – присел рядом Марк, – как-то вы беспечно далеко заплываете для своего возраста, милейший…
– Думал, не доплыву, так и не доплыл… Разрешите представиться, Давид Зиновьевич Гольдман собственной персоной!
– А я – Марк Наумович! Как вы себя чувствуете?
– Для живого утопленника вполне сносно, – старик тяжело вздохнул и замолчал. На мгновенье прищурившиеся глаза и легкое дрожание ноздрей выдали волнение от вполне вероятной гибели немолодого пловца.
– Ради такого случая, по случаю удачного спасения, предлагаю пропустить стаканчик! – приподнялся Гольдман.
– Прямо с раннего утра? И часто это с вами?
– Никогда прежде. Но все когда-нибудь бывает впервые. Как и мое второе рождение, так что, Марк Наумович, прошу пройти в одно местечко, вам непременно понравится!
Старик разлил вино по бокалам, не дожидаясь тоста за здравие, чокнулся со случайным собутыльником и выпил залпом. Тут же налил себе второй бокал.
– Чем занимаетесь, Марк Наумович?
– Руковожу предприятием в одном белорусском городке.
– Ну раз руководите, значит, – коммунист. А я – пенсионер, презирающий уродливую тупую коммунистическую идею, которая превратила людей в мелких муравьев.
– Ну что вы такое говорите, Давид Зиновьевич!
– Да-да, я презираю идею коммунистического равенства как идею низкого равенства, которая поощряет невежество, тупость и самодовольство, тем самым создавая новую разновидность homo sapies.
– Да разве можно такие вещи говорить? Вы не боитесь, что вас посадят?
– Ну посадят, и что? В тюрьме тоже люди живут. И порой они более свободны, чем те приторные муравьи, которые снуют туда-сюда и орут о полном равенстве на страницах вашей газеты «Правда».
– И что вас подвигло на такие… запретные мысли?
