Копай, Ами, копай… полностью

1–ый спец: Ну — ну. Пусть так и будет. Скребли и бросали. Записывай: мины разорвались в открытой местности, повреждений, ущерба и претензий от населения нет. (Хилику) Или есть?

Хилик(мрачно): Нету претензий.

1–ый спец: Ну, на нет и компенсаций нет. Бывайте, труженики…

Спецы уходят.

Меир: Почему, Хилик? Столько кукурузы погорело, а ты от компенсации отказываешься. В честь чего это?

Хилик: Не твоего ума дело, пацифист. За помощь тебе спасибо, но теперь знаешь что? Иди‑ка ты своей дорогой, асфальтовой, а мы уж на своих грунтовках как‑нибудь обойдемся. Эй, Чук, Гек! Поехали!

Таиландец: Я не Гек, я…

Хилик: Чук, Чук… поехали.

Таиландцы впрягаются в телегу и везут ее к выходу со сцены. Хилик следует за ними.

Меир(кричит им вслед): Я знаю почему! Вы не хотите, чтобы они увидели ваш песок. Чтоб не спрашивали, откуда он взялся! Так?

Хилик(резко останавливаясь): Тпру — у! Стой! (подходит к Меиру вплотную) А ты непрост, пацифист. Надо было тебя раньше пристрелить, как полосёнка. Еще когда ты в кукурузе прятался. А теперь нельзя: видели нас вместе, сразу поймут…

Хилик ловко сбивает Меира с ног, переворачивает на живот, вяжет руки за спиной, затем связывает ноги и рывком поднимает в вертикальное положение.

Меир: Хилик, ты что… как это… зачем?..

Хилик: Открой рот. Скажи «а — а-а»…

Меир: Зачем?.. А — а-а…

Хилик засовывает ему в рот кляп и несет к телеге.

Хилик: Поехали, ребята. Чук, Гек…

Уходят.

Хилик: Хорошая машина, немецкая… если вовремя чистить, сто лет прослужит, до самого коммунизма. (кивает на портрет) Товарищ Сталин прислал, чуешь? Из Германии…

Меир: Мм — м-м… Мм — м-м!

Хилик: Ну, что тебе? (подходит к пленнику, вытаскивает у него изо рта кляп). Чего надо?

Меир: Хилик! Ну Хилик! Ну отпусти меня! Хилик!

Хилик: Скажи «А-а-а!» (снова засовывает Меиру кляп и возвращается к карабину) Вот ведь заладил, честное слово: «Хилик да Хилик…». Я уже семьдесят шесть лет Хилик и что? И ничего. Имя как имя, ничего особенного. У нас в кибуце, знаешь, как имена давали? Секретарь брал газету, тыкал пальцем куда попадет, да и брал ближайшее имя. Ближайшее к пальцу. А потом так же фамилию. Вот и меня так назвали. Ткнули раз — вышло Йехиэль, Хилик. Ткнули второй — Кофман… Такая вот система. (усмехается) Иногда, правда, бывали промашки. Мою подружку, к примеру, звали Шахида Рабинович. Неплохо, а?

Меир(отчаянно дергаясь): Мм — м-м… Мм — м-м!

Хилик: Ну, подружкой это я ее так назвал: у нас постоянные пары не одобрялись коллективом. В настоящей коммуне всё общее — и лицо, и одежда, и мысли. Так один русский писатель — коммунист говорил. И лицо, и одежда, и мысли… ну, а бабы — тем более. Согласен? Хотя ты‑то по другой части.

Меир: Мм — м-м… Мм — м-м!

Хилик: Не согласен? А, что с тебя возьмешь, пацифист хренов. Вот и Шахиду эту, слышь, тоже буржуазный предрассудок одолел. Проклятое чувство собственности. Я, говорит, хочу быть только твоей. А ты, мол, будешь мой. Слыханное ли дело?

Меир: Мм — м-м… Мм — м-м!

Хилик: Ну, я, конечно, осудил. Да и как не осудить‑то? Ну какое в коммуне «твоё — моё»? Я, говорит, беременная! От тебя! Давай, говорит, убежим отсюда. Будем жить, ребенка растить… Я как раз тогда в армию уходил. Да…

Меир: Мм — м-м… Мм — м-м!

Хилик: Ну, что мне с тобой делать… Ладно… Но учти: закричишь — сразу зарежу. Понял? (вытаскивает кляп).

Меир: (полузадушено) Ба — ба — бабушка!

Хилик: Ты чего? (оглядывается) Какая бабушка?

Меир(с трудом работая онемевшим языком): Мою бабушку звали Шахида Рабинович. Она была из кибуца Матарот. Сбежала отсюда на седьмом месяце беременности.

Хилик(ошеломленно): Вот так так! Это что же выходит?