Копай, Ами, копай… полностью

Человек-с-лопатой (зрителям): Это Боаз Сироткин, прошу любить и жаловать. Он живет в Матароте с женой Далией. Они тут не коренные, как, впрочем, и все.

Боаз(поднатужившись под тяжестью мешка): Вранье. Хилик Кофман коренной… (не удерживает мешок и тот снова падает на пол) ах, мать твою!..

Человек-с-лопатой: Ах да, Хилик. Но Хилик сумасшедший, а потому не в счет. А Сироткины, вроде, пока нормальны. Раньше они проживали в Полосе, в анклаве, выращивали цветы в оранжереях. А потом их оттуда — фьють!.. А оранжереи ихние — прр — рум!.. (изображает затаптывание воображаемого цветника)

Боаз(глухо): Заткнись, сволочь…

Человек-с-лопатой: О, не любит… Бог их знает, зачем они поселились именно здесь. Наверно, чтобы быть поближе к прошлой жизни. (заговорщицким полушепотом) Говорят, их вытащили прямо из‑за стола. Сидели, обедали: скатерть, супница, тарелочки, все такое. Солдаты их р — раз! — под белы ручки, да в автобус. А потом бульдозер…

Боаз(кричит в голос): Заткнись!

Человек-с-лопатой: Ладно, ладно, не буду…

На сцене появляется Меир Горовиц и останавливается, наблюдая за безуспешными усилиями Боаза.

Человек-с-лопатой: О! А это не менее интересный персонаж. Меир Горовиц, пацифист, по прозвищу «Меир — во — всем мире». Говорят, он из семьи миллионеров. Да — да, те самые Горовицы… Могли бы скупить все дома Матарота без ущерба для своего годового бюджета на шпильки и салфетки. Вы спросите, что держит его здесь, под обстрелами? (заговорщицким полушепотом) любовь! (Меир резко поворачивается к говорящему, и тот поспешно добавляет): Любовь… э — э… к миру, само собой. К Миру — во — всем — мире! (дождавшись, пока Меир отвернется): и к хозяину местного бара Давиду Хену! И еще неизвестно, которая из двух любовей безнадежней… хе — хе… (уходит)

Меир(Боазу): Вам помочь?

Боаз(хрипя под тяжестью мешка): Как же… ты поможешь… ах, мать… (мешок снова вываливается из его рук) тьфу, мать его!..

Меир подскакивает к Боазу. Совместными усилиями они водружают мешок на телегу и, отдуваясь, садятся рядом.

Меир: Ну и тяжесть… что у вас там — удобрения? Вроде, не пахнет.

Боаз: Удобрения, не удобрения… Тебе‑то что?

Меир: Да так. Просто спросил. Вы же цветы выращиваете…

Боаз: Цветы, не цветы… откуда тебе знать, как удобрения пахнут? Специалист хренов. Ты в колледже чему учишься?

Меир: Я‑то?

Боаз: Ты‑то, ты‑то. Меня‑то уже всему научили. А потом догнали и еще раз научили.

Меир: Я это… на социального работника.

Боаз: Как Ами Бергер?

Меир: Ну да. Мы с ним на одном факультете.

Боаз: Ну коли так, тогда тебе сам Бог велел знать, как навоз пахнет.

Меир: Это почему же?

Боаз: А с чем еще соцработники возятся? С дерьмом всяким, известное дело.

Меир: Зря вы так. Ами вон с инвалидами работать будет. Людям помогать.

Боаз: Ты мне Ами в пример не ставь. Ами мужик правильный. Инвалид армии. Армии, понял? Вот ты в армии был?

Меир: Вы же знаете, что я пацифист.

Боаз(передразнивает): Пацифи — и-ист… Чего ты тут делаешь, пацифист? Ами тот же — понятное дело. Тут и к колледжу близко и денег на квартиру тратить не надо — сдают задарма, лишь бы кто‑то в доме был. Хилик Кофман — тоже ясно: сумасшедший. Таиландцы его при нем — тоже понятно. Давид и Мали бар не хотят бросать. Профессор Альександер и его ламцадрица… ну, эти русские, их хрен поймешь. Но ты? Тебя‑то сюда каким чертом притянуло? С твоей‑то богатенькой семейкой?

Меир: При чем тут моя семья? Я и моя семья — разные вещи.

Боаз(мрачно): Разные — заразные…

На сцену выезжает Ами Бергер. Меир поднимается на ноги.

Меир(разводит руками): Вот и помогай после этого людям.

Боаз: А никто и не просил. Ами, привет, браток.

Ами: Здорово, Боаз. Меир. Куда едете, чего везете? Удобрения? (тянет носом) Вроде не пахнет…

Боаз(с досадой): Да вы что, сговорились с этими удобрениями? Ты в бар наверно?

Ами: Ага. Айда, по стаканчику! Заодно и мне одолжите.

Боаз: А ты чего, пустой? Погоди‑ка… (лезет за кошельком) Держи, с пенсии отдашь…

Меир(поспешно вытаскивает из кармана деньги): Я тоже могу. Ами, возьми.

Ами: Ничего, Меир, я уже. Боаз, спасибо. Значит, с пенсии. А может, и раньше — мне Серебряков еще должен, за перевод. Привет Далии!