— Ты поступил правильно, хардмар, когда не изгнал воинов из отряда, и очень уж хорошо поубавил спеси Уйлю, — похвалил он Виду. — Оградители любят силу. И ценят ее. Многие думали, что ты годен лишь болтать да лить слезы, но теперь все увидели, что умеешь и драться.
— Лить слезы? — возмутился Вида, вскакивая с места. — Это я-то лью слезы?
— Остынь, хардмар, — засмеялся Хараслат. — Ты молод и это не скроешь шрамами или косматой бородой.
— Но я не дитя! — воинственно сказал Вида, обиженный шуткой Хараслата. — Я — воин! И каждый, кто пошутит о моих летах, сразится со мной в честном поединке!
— Смельчаков не осталось, — заверил его Хараслат и оставил одного.
Вида оделся и вышел из шатра, обдумывая слова Хараслата. Хадрмарины, словно нарочно, то и дело вызывали в нем раздражение и злость, совершая такие проступки, которым не было ни объяснения, ни оправдания. Вида любил Хараслата, Умудя, Ракадара, Денови, Ельму и Ельву, Ширалама, Фистара и еще нескольких воинов, которые показали себя благородными и честными, а вот других ему приходилось лишь терпеть.
Только он подошел к котлам, как увидел, что к нему приближается второй сотник — хардмар Валён.
— Эй! — рявкнул тот, подходя совсем близко. — Я должен кое-чего тебе сказать.
— Говори! — ответил Вида, предчувствуя недоброе. С Валёном несмотря на его внешнее благодушие и детское лицо, он никогда не ладил и сам не знал отчего. — Я готов выслушать тебя.
Валён шагнул вперед, выставив перед собой сильные загорелые руки.
— Я слыхал, что ты набираешь себе учеников, хардмар.
— Набираю, — согласился Вида, сразу поняв, куда клонит Валён.
— И ты учишь их какому-то дивному ольвенскому бою! — прогремел тот.
Вида против воли поморщился:
— Ольвежскому, — поправил он. — И я учу лишь тех, кто сам приходит ко мне. Я не тяну никого силой. Ежели кто желает овладеть тем же, чем овладел и я, то я принимаю его.
К его удивлению, но Валён замялся и отступил.
— Я хотел сказать иное, хардмар, — смиренно произнес он. — Не поучишь ли ты и меня?
Виде показалось, что он ослышался — чтобы Валён да просил его об уроках? Но, глядя в голубые глаза хардмара, на огромные загорелые великаньи руки, мявшие полу от плаща, он понял, что Валён и не думал шутить.
— Я думаю, что не дело хардмаринам глядеть, как их хардмара валяют в пыли и грязи. — сказал Вида. — Приходи завтра на рассвете, я тебя поучу.
Валён просиял.
— Я был несправедлив к тебе, Вида из Низинного Края, — сказал он, сжимая руку хардмара в своих.
***
Как-то раз, увидев на улице женщину, носившую на поясе ножны, Иль вспомнила о кинжале, привезенном из Даиркарда. Вытащив драгоценный клинок из закромов, она протерла тусклые рубины и пальцем попробовала острую кромку.
— Совсем не затупился! — воскликнула она, когда на пальце выступили капли крови.
Приладив кинжал к поясу, так, чтобы его было всем видно, она направилась на кухню, где топтался Оглобля, готовя на всех завтрак.
Увидев золотую рукоять, Оглобля уставился на нее и забыл про румянившейся на сковороде лук.
— Это же тот кинжал, тот самый! — выдохнул он.
— Это кинжал Уульме, — важно сказала Иль.
— Цельный год спину гнул, чтобы выкупить! — доверительно прошептал Оглобля. — Цельный год!
— Выкупить? Но у кого? — изумилась Иль. Она слабо представляла настоящую стоимость кинжала, да и никогда не слышала от Уульме, чтобы он его у кого-то выкупал. По его рассказам выходило так, что кинжал был подарен Уульме отцом, и тот с ним никогда не расставался.
— У нас еще шутили над ним: подмастерье, а с золотым клинком! — добавил Оглобля.
***
Через несколько дней после возвращения из столицы обратно в Опелейх Уульме увидел то, чего никак уже не чаял увидеть — один из городских стражников, красуясь перед самим собой, шел, поигрывая его — Уульме! — кинжалом.
Уульме бросился вслед за стражником.
— Эй! — закричал он, останавливая нового владельца кинжала. — Стой!
— Чего тебе?
— У тебя кинжал, — тяжело дыша, сказал Уульме, указывая на рукоять. — Это мой.
Но городского охранника было трудно смутить.
— Неправда твоя! — усмехнулся он, отодвигая Уульме. — Он мой!
— Нет, правда! — в отчаянии закричал юноша, мертвой хваткой вцепляясь в рукав стражника. — Он принадлежал мне. Это подарок отца! Продай мне его назад! Я заплачу любые деньги! Золото, серебро… Сколько скажешь! Только продай…
Стражник теперь уже внимательно поглядел на юношу.
— Так это ты… — сказал он, вспоминая что-то. — Ты был со Сталливаном…
Уульме молча кивнул.
— Да. Я тебя помню. Так это кинжал твоего отца?
— Подарок.
— Богатый же у тебя отец, сынок, раз дарит такие подарки, — хмыкнул стражник.
— Мой отец умер, — соврал Уульме. — И этот кинжал — единственное, что от него осталось. Больше у меня даже нитки нет из отчего дома.
Стражник перестал улыбаться:
— Кинжал так тебе дорог? Покупай. Мера чистого золота.
Уульме ждал такой цены, хотя и знал, что у него не было и сотой части от нее.
— Я приду, — пообещал он. — И выкуплю его. Не продавай!
И он, не оглядываясь, побежал обратно в мастерскую, чтобы сообщить Забену, что теперь будет работать даже в те дни, когда обычно отдыхал.
