Вида, тоже узнавший Гайду, юркнул в первый же попавшийся шатер. Внезапно он застыдился драного платья оградителя, изношенных шатров и даже своего звания хардмара. Он не хотел, чтобы Гайда увидел его, а потом рассказал обо всем Мелесгарду.
— Ты поглянь! — восторженно пробормотал Денови, доставая из одной повозки новый шерстяной плащ и тут же примеряя его на себя. — Да я теперь краше, чем столичные воины!
— Здесь и сапоги есть! — вторил ему Фистар. — Новые, блестящие! Всяко лучше моих дырявых опорок!
— Чего это Перст расщедрился? — подозрительно спросил подошедший раньше всех Валён, разглядывая присланное в отряд добро. — Аль праздник какой?
— Не могу знать, — ответил Гайда. — У меня еще письмо есть.
— Давай, — протянул руку Хараслат.
— Не тебе, Виде. Говорят, он теперь в твоем отряде.
— В моем. Здесь где-то был. Эй! — обратился он к сновавшему туда-сюда Шираламу. — Пойди сыщи своего сотника. Ему, говорят, послание есть.
Ширалам кивнул и побежал по становищу, громко выкрикивая Видино имя.
Понимая, что дальше прятаться в шатре глупо, Вида вышел на свет и с деланной беспечностью подошел к разговаривающим хардмарам и Гайде.
— Вот и он! — обрадовался Хараслат.
— Гайда! — будто бы удивился Вида. — Не ожидал тебя здесь увидеть!
Телохранитель глядел на него во все глаза — он тоже не думал, что средний Мелесгардов наследник действительно служит в Южном оградительном отряде.
— Тут тебе письмо, Вида, — передал он конверт. — Могу и ответ подождать.
У Виды упало сердце — даже не читая, он понял, от кого было послание. Вести из Угомлика. Сначала он хотел прочесть его в одиночестве, но потом, испугавшись, что может оно быть о плохом, а не о хорошем, сломал печать и быстро пробежал его глазами.
По милости богов в Угомлике все были живы и здоровы. Мелесгард просил сына поберечь себя в отряде, Зора умоляла его вернуться если не домой, то туда, где нет таких опасностей, как на границе, Ойка, не умевшая писать, от себя на словах добавляла добрых пожеланий и выражала надежду, что плащи, которые она шила с таким усердием, придутся впору оградителям. Он посмотрел на красующегося в обновках Фистара и все понял. Мелесгард решил помочь нести ему его ношу и прислал еду и одежду от себя.
Вида спрятал письмо на груди. Отвечать он не станет. Нечем ему порадовать домашних.
— Езжай домой, Гайда! — ответил он ждавшему его гридню. — Кланяйся от меня всем в пояс. Скажи, что службу несу я исправно и что болеть за меня не надобно.
Телохранитель кивнул.
— Тогда прощай, Хараслат! Прощай, Вида!
— Бывай, Гайда! — махнул ему рукой Хараслат.
Вида заставил себя улыбнуться отъезжавшему Гайде.
***
Хотя большинство лавок закрывались куда как раньше, в “Цветном стекле и изделиях” Забена все еще толпились покупатели. Причиной такого столпотворения были не яркие безделицы, разложенные и развешанные по всей лавке, а красавица-нордарка, которую недавно нанял хозяин.
— Новые изделия наших умельцев! — расхваливала она товар, разом повысив Оглоблю и Коромысло из подмастерьев в мастера. — Звери, птицы! Бусы!
И каждого одаривала она сияющей улыбкой.
Пустым не уходил никто — каждый что-то да покупал — кто нитку бус, кто славных зверят, кто толстые бутылки под вино.
А к самому закрытию приходил Лем, навеки плененный Иль. Если поначалу ни он, ни она толком не знали, как себя друг перед другом вести, то сейчас оба с нетерпением ждали ежевечерних встреч, чтобы в отсутствии покупателей наговориться вдоволь.
Лем рассказывал Иль о Рийнадрёке, о своей службе, об отце и брате, ждавших его в Гарде, о веселых и верных друзьях, с которыми доводилось ему оборонять город. Он уже не чувствовал сковывавшую его прежде неловкость, а потому говорил легко и складно, часто смеша Иль своими историями.
Да и Иль, хоть и не переставало ее сердце биться сильнее, стоило ей вспомнить его серые глаза, отвечала ему не только улыбкой.
— Я была в Гарде, — вспоминала она свой бесконечный путь из Даиркарда. — Дома небеса подпирают.
— Это точно, — смеясь, подтверждал ее слова Лем. — Мы, как и соседи наши из Радаринок, строить умеем. А что еще делать, коли что их сторона, что наша — вся сплошь покрыта камнями?
Они расставались уже заполночь, чем вызывали страшное неудовольствие Уульме, который теперь день-деньской топтался у входа в лавку, стараясь не просмотреть зло, которое, по его мнению, обязательно таил в себе любой рийнадрёкец.
— Чего это ты взбеленился? — спросил его Забен, когда Уульме, рыча, выпроводил засидевшегося Лема вон. — Тебе-то он что сделал?
Уульме сердито заворчал.
— А! — понял Забен. — Ты все за Лусмидура отомстить хочешь… Так не этот славный молодец его тогда прибил. Не тому ты зла желаешь.
Уульме не стал дальше слушать Забена и, прижав уши, скрылся в мастерской.
А на следующей день в лавку снова пришел Лем, но едва Иль взглянула не наго, как поняла, что что-то случилось.
— Я пришел попрощаться, Иль, — сразу начал он, будто боясь, что потом у него не хватит духу это сказать. — Мечи мои готовы. Я уезжаю домой.
