— Студент, чего ему с нами пить. Удивлялись: как это намотал он на губе столько суток. Часто брал Саша книги. Уходил в лес. Никогда он их не раскрывал, а бродил по осеннему настороженному лесу, выходил к заросшим берегам ровного, холодного озера, слушал далекие печальные крики журавлей и думал о той странной жизни какою жил, и о той неведомой, что лежала впереди. Вдруг понеслись холодные ветры. В неделю ободрало деревья, стали топить печь, заклеивать окна и Володин ушел в новый запой. По вечерам школа пустовала. Шофера отогревались у просторных пазух своих доверенных подруг. Лебедев оставался один. Как-то, расстегнув ворот гимнастерки, сидел он задумавшись у некрашеного стола. Неожиданно резко хлопнула дверь, застучали сапоги.
— Странно, — усмехнулся Саша, — неужто ночевать кто пришел?
— Где люди? — проскрипел чужой гнусавый голос. — И потрудитесь встать. Он обернулся. Майор Каблуков, в сизой до пят шинели, с красным лицом и тяжелым взглядом, слегка расставив блестящие хромачи, ожидал ответа.
— Я думаю, у машин, товарищ майор, проверяют.
— Хм, у машин. Я знаю, что они проверяют. Почему не застегнуты? — Саша молча застегнул пуговицы. — Быстро всех сюда. — Каблуков подошел к печке, сел на табурет. Лебедев несколько раз обогнул школу. Искать товарищей дело безнадежное, он даже не знал, где скрывается Володин. Вдохнув морозный воздух, он толкнул дверь и прошел к печке. Каблуков все так же сидел на табурете, неподвижно глядя в огонь.
— Ну, нашли кого-нибудь?
— К сожалению не нашел, — мягко ответил Лебедев.
— А, к сожалению! Реверансы мне здесь будешь делать! Двадцать суток! — заорал он, выкатывая глаза и кусая тонкие губы. Обернувшись в дверях, майор задергал щекой. — Интеллигенция херова, — прошипел он и вскоре Саша услышал шорох отъезжающего газика.
Поскольку казахи губой не располагали, а засунуть его в местную тюрьму не дозволялось уставом, Каблуков определил Лебедева за сто пятьдесят км, ближе ничего не оказалось.
— Ну что, орел? — неожиданно весело спросил его местный лейтенант. — Много девок перепортил? — И тут же добавил: — Ничего, посидишь у нас. Сагайдачный, — кликнул он мешковатого плотного солдата, — проводи-ка его в баню, пусть мандавошек попарит. Гарнизон был небольшой, спецрота. Сидели при радарах. Казарма, столовая, губа — все помещалось в одном здании. Баня стояла недалеко. Темные венцы оползли на сторону, но в предбаннике было чисто. Саша с удовольствием скинул грязное белье, подхватил дубовый веник, плеснул ковшик воды в жерло каменки. Пар зашипел, полез к потолку, на ногах и груди выскочила гусиная кожа и тут же накрыло влажным жаром. Он посидел на полке, отдавая розовое тело жаркой истоме, потом слегка заходил веником, начиная от ног и поднимаясь к острым плечам. Из предбанника высунулся Сагайдачный:
— Ну как парок?
— Хорош! — блаженно выдохнул Саша из горячего тумана.
— Ты, однако, закругляй, — озаботился Сагайдачный, — еще в медицину заглянуть надо.
— А не знаешь зачем?
— Лобок забреют, — засмеялся Сагайдачный, — и вымажут какой-то грязью. Мандавошек тут у нас развелось, сила, ну лобковая вошь значит. Кто-то из самоволки приволок.
— И что ж, всем бреют?
— Всем, даже офицерам.
— Пожалте бриться, — пробормотал Саша.
— Чего?
— Готов говорю. И Лебедев вылез, оглаживая пышущее жаром лицо.
Ванька Крюков и Демьян Ургарчев сидели в широкой яме на куче земли. Ветер крутил жухлые листья и они торопливо бежали в темные мерзлые углы.
— Сколько осталось?
— Все наше. Меня Калюжный предупреждал не спешить, все одно до декабря не светит.
— Врет гад. Мне писаря совсем другое шумели, — Демьян яростно пнул промерзшие комья. Ванька, ничего не отвечая, глядел как ветер треплет голые березы, раскачивает угрюмые дубы, глухо шумит в сизых сучьях. Серые беспокойные глаза его осветлели. Нервные узкие пальцы свободно держали черешок лопаты. Небо хмурилось, низко бежали пухлые дымные облака, но ясно и спокойно было на сердце и даже это нудное ковыряние в мерзлой земле не заботило, не давило горло неукротимой злобой.
— Куда подаваться будешь, опять на Яик?
— Нет, — сердито засопел Демьян, — чего я не видел на том Яике. На юг поеду. Замерз.
— И то дело, — спокойно закивал Ванька. Только обмундировка больно старая. Хоть бы сапоги выправил.
— Ты чего, Иван, не знаешь? — плотоядно улыбнулся Ургарчев, облизывая нижнюю губу. — Новый карантин пригнали. Подберем обмундировку.
— Ну, это конечно, — охотно согласился Ванька, все так же беспечально глядя на темный гудящий лес. — Показаньева баба идет.
— Вот где есть за что подержаться, — оживился Демьян.
